Александр Дмитриевич Прозоров 
Крестовый поход

Ватага – 4

Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=5809929
«Прозоров А. Д. Крестовый поход »: Эксмо; Москва; 2013
ISBN 978-5-699-64733-0
Аннотация

Не было в Средневековье государства мощнее Литвы. Вступив в унию с Польшей, принудив к союзу Молдавию, каждый год оно прирастало новыми землями на юге, востоке и севере. Ватага атамана Заозерского была пылинкой в сравнении с ним. Однако наш современник Егор Вожников, волею случая оказавшийся в средневековой Руси, уже успел допустить ошибку, заточив дочь Витовта в монастырь. Теперь великий князь Литовский и Русский горит желанием ему отомстить. Помочь Егору в этом противостоянии могут только горстка алмазов и подаренная купцу Михайле Острожцу в далеких краях индийская девушка Манджуша…

Александр Прозоров
Крестовый поход

Ярлык

Октябрь в Заволочье выдался дождливым. Почти три недели кряду небо плакало над сосновыми борами и осиновыми рощами, над озерами и топями, превращая дороги в ручьи, ручьи – в реки, а засеянные озимыми поля – в жидкое месиво. С тесовых крыш княжьего городка постоянно хлестали настоящие водопады, стекая вдоль стен к воротам, угрожая подтопить склады и изрезать двор глубокими оврагами.
Впрочем, теперь столицу Заозерского княжества можно было смело называть не «городком», а настоящим городом. Несколько тысяч воинов, вернувшихся из похода с полными карманами серебра, не спешили расходиться от удачливого воеводы, осев по окрестным постоялым дворам, домам и даже баням и весело прогуливая добычу в кабаках и трактирах. Дожди загнали храбрых вояк под крыши, и питейные заведения буквально трещали от набившихся в них гостей.
Как обычно и бывает, к серебру быстро подтянулись купцы, доставляя на ходкое место вина, пиво и угощения, привозя плотников и печников, дабы побыстрее сладить новые постоялые дворы, забирая из прежних домов своих стряпух и поваров, слуг, которым тоже нужно было что-то есть и где-то жить… Одно цепляло другое, и до самой распутицы Заозерск пух, словно на дрожжах, что ни день обрастая новыми улицами. Еще год-два такой жизни – Новгород размерами превзойдет. А то и Москву.
Княгиня Елена от подобного преображения родового гнезда наливалась гордостью. Теперь она строила планы возведения каменного храма, выравнивания и мощения набережной, основания монастыря и расширения крепости – иначе свой старый дом она более и не называла. Может статься, уже и розмыслов бы созвала, наказы по переделке раздала… Но – дожди, дожди… Ни гонцов послать, ни строителей привезти, ни даже просто самим выйти, на месте улицы посмотреть – где что возводить, а где сносить надобно.
Посему и нынче после обеда, проведав сына и проследив, насколько ласково обращается с ним кормилица, Елена отложила великие планы перестройки на потом и занялась разборкой доставленных из Орды сундуков с подарками, отчетами, доносами, грамотами, просьбами и прочей канцелярщиной. Разбирала, разумеется, по-княжески: восседая в кресле в роскошном платье из зеленого бархата, сверкающем из-за рассыпанных по груди и рукавам самоцветов, с трехъярусным золотым колье на шее, в украшенном жемчугами кокошнике и со спадающей с него серебристой понизью. Перед госпожой в пяти шагах, аккурат в центре плотного и мягкого татарского ковра, стоял открытый сундук.
Милана доставала из сундука очередной свиток, разворачивала и подносила к хозяйке. Незнакомый Егору паренек из дворни услужливо освещал бумагу, поднося к ней трехрожковый подсвечник с ароматными маканными свечами. Княгиня пробегала глазами по строчкам и, небрежно щелкнув пальцами, командовала:
– В мусор! Отписка боярская о расходах на постой. И эту в мусор. Отписка о переходе пяти сотен казанских от арыка к арыку. Это уж и вовсе ни о чем! Копыто обоз с осемью телегами привел, Нестор ладьи на Ахтубу передвинул, три сотни на ушкуях в Хаджи-Таркан за хлебом ушли, наряд семи пищалей Кривозубу отправлен… Нечто они о каждом шаге тебе отписывались, любый?
– Пока в отъезде был, Никита Кривонос записывал, дабы не забыть, – сказал от окна князь Заозерский, по-прежнему охотно отзывающийся на имя Егор. Фамилию же свою – Вожников – он не слышал уже настолько давно, что начал потихоньку забывать. – Зачем тебе это бумагомарательство, Аленушка моя желанная?
Знаменитый атаман ушкуйников был наряжен в попугайской расцветки ферязь, подбитую соболями. Малинового цвета, с синими и зелеными шелковыми заплатами, да еще поверх оранжевых шаровар, заправленных в красные сапоги! Дома, в далеком двадцать первом веке, он не надел бы такой ужас даже под угрозой расстрела. А вот здесь пришлось. Елена, подарившая ему сына, так долго ждала его из похода, так хотела порадовать подарком… Разве откажешь? Мода зла.
– Коли не желаешь обманутым оказаться, Егорушка, за всеми делами личный пригляд надобен, – с ласковой снисходительностью ответила женщина и снова щелкнула пальцами, оценив очередную записку: – В мусор!
– Милая, да брось ты это! – Через два слоя слюды очертания двора угадывались с большим трудом, и Егор отвернулся, подошел к супруге, снял с подлокотника ее руку, поцеловал: – Пойдем лучше, отдохнем. Тебе после родов лежать больше нужно. Как бы не приболела. Поручи дворне, пусть рассортирует. С Айгиль, новой ханшей ордынской, у меня договор есть, а все остальное – мелочи.
– Кто такой синьор Амедео Феруччи, княже?
– Купец венецианский, – прищурился Егор, вспоминая сутулого итальянца с тощими ногами, затянутыми в коричневые штаны-чулки. – Мы с ним по пьянке сговорились маршрутные омнибусы по Сараю пустить. Оборотистый мужик, всего за месяц все устроил.
– Пустить что? – не поняла княгиня.
– Ездят повозки по улицам из одного конца города в другой, – пояснил Егор. – Кому пешком идти лень, в них садятся, до нужного места едут и там спрыгивают. За денежку, естественно.
– Согласия просит синьор прибыль полученную в новые повозки вложить.
– Так пускай, – пожал плечами князь.
– А ты молвишь – дворне поручить! – мягко укорила супруга Елена и распорядилась: – К подставке письменной отнеси, Милана. Вечером отпишу. И без того, мыслю, фряг ответа заждался. Чего там дальше?
Вожников понял, что в ближайшие часы остаться с женой наедине у него не получится, и побрел обратно к окну. Больше всего ему сейчас хотелось скинуть этот дурацкий наряд, влезть в свою любимую вощеную кожаную куртку, подаренную поморами – легкую, непромокаемую, теплую, – да забуриться в какой-нибудь кабак, к ватажникам. Выпить пива, побороться на руках, вспомнить удачный поход. А то соскучился, понимаешь, по любимой… Поцеловать, и то не получается!
– В мусор!.. В мусор!.. В мусор!.. – методично продолжала сортировать походный архив княгиня. – О, челобитная. Бей Урум челом тебе бьет, просит дозволения с родом своим к тебе под руку отъехать. Чем-то ханом своим недоволен. То ли пастбища его кому-то отдали, то ли колодцы… Видишь, Егорушка, ныне уже не в Литву ордынцы просятся, и даже не в Москву. Тебя выше прочих князей ставят.
– Не помню такого, – вновь пожал плечами князь.
– И что из того? Нечто тебе полтораста сабель лишними будут? Али это он всех домочадцев счел? С детьми и бабами? А, все едино. Людишки лишними не бывают. Милана, к подставке отнеси!
Егор вздохнул, прикидывая, чем бы таким полезным заняться. Он, конечно, обещал сегодня утром утонувшей в подушках Елене не оставлять ее больше в одиночестве ни на минуту. Но предполагал-то он совсем другое общение с супругой. Не чтение пыльных походных грамот, а кое-что более интересное и полезное для продления рода. Стоять же перед окном он вполне мог и в другой компании.
– В мусор… В мусор… В мусор…
От воспоминания, что в погребе стоят несколько бочонков с хмельным медом, рот у Егора наполнился слюной. Шипучий, сладкий, пахнущий летом, пчелами, лугами и цветами, затекающий в горло прохладными шипучими пузырьками, наполняющий сытостью и бодростью. И тащиться под дождем никуда…
– А-а-а!
Отчаянный крик жены заставил его сорваться с места. Егор кинулся к княгине, схватил за плечи, прижал к себе:
– Что с тобой? Что с тобой, милая? Тебе плохо? Что-то болит?
– Ярлык! – Елена, казалось, даже не заметила, что ее тискают сильные руки мужа. Округлив глаза, она тыкала тонким белым пальцем в развернутую дворовой девкой грамоту. – Ярлык! Ярлык хана Темюра тебе на княжение! На все Галицкое княжество! Тебе! От хана! Ярлык! Откуда?!
– А пес его знает. Не помню. Ты как? Ты почему кричала? Живот болит?
– Как можно не знать про ханский ярлык, Егор? – повысив голос, аж привстала со своего кресла Елена. – Как можно не помнить про ордынский ярлык?!
Вожников причин волнения жены совершенно не понимал. Когда он общался с реконструкторами, то слышал от них побасенку, будто русские князья, получив в руки ордынский ярлык на владение уделом, шли с ним в сортир и демонстративно подтирались рыхлой бумажкой. И именно поэтому ни единого ярлыка, дарованного Ордой русским князьям, не сохранилось. Тогда Вожников не очень поверил услышанному и даже попытался проверить все через Интернет. Однако на разных исторических сайтах анекдотец повторялся практически полностью, окультуренный лишь тем уточнением, что ярлыки благородно сжигали.
Более глубокие поиски вывели Егора на версию о том, что в шестнадцатом веке группой историков был составлен разветвленный заговор с целью сокрытия факта существования Ига, и во всех архивах России и Европы княжеские ярлыки и всякие упоминания о них были уничтожены, а для пущей путаницы оставлены ярлыки митрополитов и князей литовских.
Подобной бредятины его мозг не вынес, и больше Вожников этим вопросом не интересовался. Но отношение к «туалетным бумажкам» у него сохранилось снисходительное.
– Какая разница, откуда он взялся? – сказал Егор. – Я этого Темюр-хана чуть не собственными руками там, в Орде, шлепнул. Так что цена этой писульке – что прошлогоднему снегу. Выбросить и забыть.
– Егор!!! – в отчаянии схватилась за голову княгиня. – Да как же ты не понимаешь?! Этой писулькой законный правитель Орды, чингизид по крови и званию, признает тебя законным властителем земель верхневолжских! Он признает тебя князем! Теперь все, ты – князь! Пусть даже грамоту сию он бы тебе на дыбе подписал – все едино она тебя вровень с прочими родами княжескими ставит!
– Любой указ только тогда силу имеет, когда за ним мечи ратников блестят и копья конницы покачиваются, – наставительно произнес Вожников. – Все остальное – треп пустой.
– Ой ли, супруг мой любый? – крепко взяла его за руку Елена. – А скажи мне, Егорушка, у кого сила была в Орде Заволжской, когда ты туда летом приплыл? У Едигея старого али хана Булата юного?
– Знамо, у Едигея. Булат-то чистой марионеткой на троне сидел.
– Коли сила у Едигея, отчего не сам он правил, а Булата ханом признавал?
– Так ведь Булат чингизид, а Едигей просто эмир. По законам татарским только чингизиды право повелевать имеют.
– Повтори, милый, я не расслышала, – ласково попросила Елена.
– Едигей не принадлежал к роду чингизи… – Молодой человек запнулся, наконец-то поняв, что имела в виду его жена.
– Вот видишь, Егорушка… Выходит, не токмо сила важна в делах княжеских. Помимо меча, надобно и закон на стороне своей иметь. Иначе владений не удержать. У тебя отнять не смогут – у сына заберут. Сын выстоит – внука безродностью попрекнут. Коли закона и обычая за тобой нет, то рано или поздно, но княжество все едино рухнет. И по нашей вине потомки наши по миру нищими пойдут.
– Так, коли соседи сильнее окажутся, они все едино все отберут.
– Ты, любый мой, прямо как не от мира сего… – Елена перехватила его ладонь обеими руками, ласково погладила, смягчая слова. – Вот, допустим, князем ты стал самоназванным. Выкроил себе мечом державу, боярам уделы роздал, правишь. И вроде все тебе хорошо. Поскольку словом своим ты их землей наградил, то и держаться за тебя они станут крепко, ибо без тебя ее потеряют. После смерти твоей они потому же и сына нашего признают, ибо никто другой за ними вотчин признавать не станет. Однако же, Егор, коли кто из бояр сих в державу другую отъедет, его никто и на порог не пустит, на службу не призовет, за один стол с ним не сядет. Ибо, скажут, какой из тебя боярин? Вор твой хозяин, животина безродная. И все его награды – тоже воровские.
– А если боярин тот… – сжал кулак Вожников, но жена подняла палец:
– Подожди, это еще не все. Судьба переменчива, власть в княжестве когда-нибудь в иные руки перейти может. Мало ли, род прервется, али еще что? Новый правитель первым делом что скажет? Скажет он: на что мне бояре воровские? С такими слугами меня самого уважать никто не станет. И земли все эти крадены, на них прежние хозяева могут права свои предъявить. Зачем мне лишние ссоры и раздоры? Не проще ли родам древним и известным эти уделы раздать? У воровского рода прав нет, у них отчины отнимать не грешно. И бояре все то понимают, задумываются. Ведь жизнь коротка. Во первую голову не о себе, о детях думать надобно. На что им слава воровских удельщиков? Вот потому-то, любый мой, к тебе никто из бояр в войско и не идет. Токмо те, кого князи посылают. Не тебе они – своим господам служат.
– Ну, положим, ватага моя покрепче любой здешней армии будет! – обиделся за своих соратников Егор.
– Ватажники твои, милый, ничем к тебе не привязаны. Захотели – приказа послушались. Захотели – спать легли. Сегодня позвал – придут. Завтра – могут и полениться. Ватажник от боярина тем отличается, что серебришко свое получил – и все, вольный человек. Можешь больше и не увидеть. А боярин при тебе на земле сидит, никуда не денется. Приказа не исполнит – без вотчины останется. И потому, княже, бояре в поход завсегда выйдут. И когда хотят, и когда не очень. И когда добыча будет, и когда без нее животы класть приходится. А ватажников твоих поди кликни на смерть славную, от которой прибытка никакого не ожидается. Токмо на смех поднимут, и хорошо, коли в спину не плюнут, когда с пустыми руками уйдешь.
– Подожди! – вспомнил Егор. – Сама только что челобитную читала, что бей какой-то ко мне под руку просится!
– Вот потому и просится, – перехватив из Миланиных рук, вскинула свиток княгиня, – что ты больше не воровской атаман! Признанный чингизид, законный хан Орды князем тебя признал и уделом наградил. А коли чингизид тебя князем признает – то все, ты этот самый князь и есть. Имеешь право владеть, править, награждать, раздавать земли и вотчины. И теперь, если даже через сто лет или пять столетий, или даже пятьдесят веков кто-то посмеет оспорить полученную от тебя, Егор, или потомка твоего награду, то всегда, в любой из дней люди смогут войти в архив наш, открыть сундуки пыльные, достать грамоту эту и убедиться, что род чингизидов за тобой права и звание княжеское признает, и оттого никто в родовитости князей Заозерских сомневаться не смеет! Пуще зеницы ока ярлык этот беречь надобно. Ибо в нем все будущее наше и детей наших.
– Подожди… – Из лекции Елены Вожников выхватил самую главную мысль: – Ты хочешь сказать, что теперь я имею право награждать своих ватажников боярскими вотчинами?
– Теперь никто из бояр не посмеет отрицать твое право награждать землей любого, кого ты пожелаешь, – поправила его княгиня. – Даровать служивое достоинство каждому, кому захочешь. Да и сами они теперь от такого подарка не откажутся, поверь моему слову. Землица, она ведь лишней не бывает. Младших сыновей много. В воровской шайке буянить они, знамо, побрезгуют. Но вот князю под руку встать не откажутся.
– Ага… – задумчиво ухватил себя пальцами за губу Вожников. Перед ним внезапно замаячила возможность избавиться от вечной головной боли: непостоянства настроения ватажников. Ребята они все, конечно, славные. Но вот насчет повадок ушкуйников Елена была права. Без серебра – пальцем не шевельнут. И о дисциплине никогда и слыхом не слыхивали. В любой момент могут и меж собой сцепиться, и домой повернуть, и нового атамана выкрикнуть. Вольница – что возьмешь?
Княгиня снова развернула и перечитала ярлык:
– Надо бы у кирилловского игумена несколько списков заказать. И пусть словом и печатью своей заверит. Не дай Бог, случится что! Второго такого уж не получить.
– Кажется, я догадался, кого о сем спросить нужно. – Князь забрал у слуги подсвечник и приказал: – Бегом в людскую, Горшеню покличь! А коли нет, то найди!
Паренек помчался выполнять приказ, Егор же спросил у жены:
– Милая, а князь законно награждать может только теми землями, которые в ярлыке указаны?
– Коли князь границы удела своего раздвигает, в том ничего зазорного нет, – улыбнулась Елена. – Тем паче, что в Галицком княжестве все земли давно поделены. Тамошние бояре верными слугами не станут, коли у них вотчины начнут отбирать. Вот токмо князь Юрий Дмитриевич княжества своего так просто не отдаст.
– А как же ярлык? – ткнул пальцем в свиток Вожников.
– Без мечей и копий он всего лишь бумажка, – опустила свиток Елена.
– На колу мочало, начинай сначала, – рассмеялся князь. – И зачем он тогда нужен?
– Без ярлыка – разбой, а с ним – законное требование.
– Кругом крючкотворы! – вздохнул Егор. – В какой век ни глянь, везде одно и то же. И здесь то же самое.
– Звал, князь-батюшка? – прямо в дверях склонился в поклоне Горшеня.
– Иди сюда, – поманил его пальцем Вожников. – Остальные свободны. Милана, проследи, чтобы под дверью никто не подслушивал.
– Сделаю, княже, – кивнула дворовая девка и махнула рукой на сунувшегося было в горницу паренька: – Ступай отсель, Ушкарь. Опосля доложишься.
Служанку жены Егор помнил как бабу преданную и исполнительную, а потому уже спокойно поинтересовался у просто одетого мужика:
– Ну-ка, вспоминай. Ничего странного не случилось, пока ты меня в Орде подменял?
Сегодня никто не узнал бы в сгорбленном, бородатом и лохматом простолюдине широкоплечего и гладколицего князя с крепкими руками и горящим взором – но на то и расчет. Коли нужда возникнет – волосы сбрить недолго, одежду поменять, плечи развернуть… Никто и не догадается, что на выезд парадный, в ряды торговые али на пир шумный не сам правитель, а слуга его отправился. Егор же, пока его в одном месте видят, совсем в другом может дела важные незаметно устраивать. В последний раз почти месяц по Тавриде «партизанил», пока его в Орде числили.
– Не гневайся, княже, – покосившись на дверь, выпрямился тайный двойник. – В Орде, что ни день, всякие странности творились. Всех не упомнишь. Молви понятнее, о чем сказывать?
– Ярлыка какого Темюр-хан тебе не писал? – резко спросила княгиня Заозерская, положив свиток на колени и хищно наклонившись вперед.
– Соль-Галицкую обещал, когда уговаривал ватажников твоих, княже, супротив Едигея, эмира свого, в сечу бросить. Вином поил, набегами татарскими стращал, – неуверенно запустил пальцы в черную бороду Горшеня и слегка ее подергал. – Я без тебя не знал, княже, что сказывать. Темюр же, вестимо, одной рукой ярлык писал, другой же душегубство готовил. Подорвал меня, басурманин, вместе с грамотой. Прямо во дворе постоялом и подорвал. Как жив остался, и не помню.
– Горшеня! – от восторга сжала кулаки княгиня. – Ты… Да я тебя…
– Дарю тебе шубу со своего плеча, – первым нашелся Егор и широким жестом сдернул с плеч ненавистное, но драгоценное одеяние, накинул ферязь слуге на плечи. – Молодец! Я тебя еще и не так награжу. Достоин! Ныне же к семье ступай, отдохни. Вижу, ты един из всей дружины трезвым ходишь.
– Да как бы не сболтнуть лишнего спьяну-то, княже, – вроде даже повинился слуга, поправляя на себе дорогой подарок.
– Я так и понял. Иди.
– Благодарствую за милость, княже. – Горшеня низко поклонился и упятился за дверь, снова съежившись и сгорбившись.
– Ой! – дернулся Егор. – Я же ему твой подарок отдал, Леночка моя. Прости меня, дурака, совсем из головы вылетело.
– Ничего, мой князь, – с нежностью, двумя руками, опять подняла перед собой грамоту княгиня. – Он был достоин. Был бы при мне кошель с золотом, тоже одарила бы, не колеблясь. Заслужил.
– Подожди, – спохватился Вожников. – Я ведь на ордынский трон Айгиль посадил, жену хана Керимбердея. Она не то что не чингизидка, она вообще женщина! И ничего, приняли. Эмиры и мурзы тамошние служили ей и не мяукали.
– Хан Керимбердей чингизид, от него у жены право на власть, – спокойно пояснила Елена. – Ее право суть отблеск родовитости хана, упавший на нее благодаря замужеству. И еще неведомо, сможет ли она на этом троне усидеть. Но нам сия слабость токмо на руку. Мыслю, без твоей поддержки ей будет не удержаться. Твоим именем возможных бунтарей-смутьянов пугать станет, твоим могуществом собственных подданных осаживать, дружбой с тобой свою силу возвеличивать. И потому ей придется быть нам послушной союзницей, а не опасным соперником. Ты без нее с любой бедой справишься легко, она без тебя уже к осени падет.
– В Крыму без меня справлялась…
Продолжить свою мысль помешала Милана – громко постучалась в дверь и тут же заглянула:
– Тут купец верный к тебе просится, княже. Михайло Острожец который. Дозволишь пустить?
– Конечно, пускай! – Егор разом забыл о политическом хитроплетстве. – Дозволяю немедля!
Служанка отошла в сторону, и в горницу уверенно шагнул кряжистый и большерукий новгородец во влажном синем кафтане, подбитом рысью, и в рысьей же шапке. От него пахло дымом походных костров, рыбой, дождем и дегтем, лицо было темным от загара, борода же и усы, наоборот, выцвели от яркого южного солнца.
– Ну, наконец-то! Рад видеть, друже! – Вожников крепко обнял гостя, похлопал его по спине, отступил: – Ну, рассказывай! Где был, чего видел?
– Откуда ты здесь, Михайло? – поинтересовалась княгиня, повернув к купцу голову. Ярлык из ее рук куда-то исчез. Спрятала. – Распутица ведь ныне, все дороги непроезжие.
– Что мне дороги, матушка? – низко поклонился ей новгородец. – Для ладей дороги завсегда гладкие, пока дедушка Мороз их в камень не обратит.
– Откуда же ты на ладье сюда пришел? – вскинула брови Елена. – Нечто волоком Ухтомским? Так он вроде как закрыт ужо. Какой безумец на зиму глядючи в моря северные пойдет? Не ровен час средь лесов корабль льдами прихватит. До нас же на Вожу проще посуху двадцать верст проехать, нежели корабль волочить.
– Я, княгинюшка, от Онеги по реке поднялся, – склонил голову Острожец и громко хлопнул в ладони. – С гостинцами…
В горницу заскочили двое мальчишек, одетых в нарядные синие зипуны, отороченные зайцем, и следом за ними буквально вплыла завернутая в легкий бежевый ситец, обсыпанный какими-то блестками, чуть смуглая красотка с серьгой в правой ноздре, с черными густыми бровями и такими же угольно-глянцевыми волосами, зачесанными под платок. Длинные ресницы пушистыми веерами обрамляли распахнутые синие глаза, талию стягивала позолоченная цепочка, ноги же были босыми. Но чистыми – похоже, разулась она все-таки у порога, по улице так не шла.
Девушка, мгновенно приковавшая взоры всех присутствующих, держала в руках расписную деревянную шкатулку солидных размеров – почти локоть в длину, немногим меньше в ширину, – покрытую золотой росписью по синему фону и с окованными уголками. Натуральный сейф. Мальчишки выставляли перед собой бархатные свертки.
– Филька! – скомандовал купец, и один из них выступил вперед, развернул лоскут. Острожец извлек из складок тряпицы продолговатый лоток целиком из слоновой кости, с костяной же резной крышечкой, с поклоном протянул Елене: – Прими, хозяюшка, подарок из земель заморских. Благовония сие разные. Коли шарик любой к углям кинуть, ароматами небесными светлица враз наполнится. Сказывают мудрецы индийские, иные запахи разум острее делают, иные чувства отворяют, иные расслабляют, дабы отдыхалось легко после трудов праведных, иные разум мутят, ровно вино, иные веселье вызывают, иные – томление любовное. Масла же индийцы токмо любовные делают. Тебе они ни к чему, твоя краса и без того любого сразит, да и муж у тебя любый рядом. Но я уж отказываться не стал.
– Спасибо тебе, Михайло, за диковинку, – приняла подарок довольная Елена. – Попробуем, таковыми ли благовония сии окажутся, как их нахваливают.
– И тебе подарок, княже, от оружейников тамошних.
Новгородец развернул сверток в руках второго паренька и поднес Егору странный, сильно изогнутый кинжал в серебряных, покрытых тонкой чеканкой ножнах.
Вожников, конечно же, первым делом выдернул клинок, удивленно цокнул языком, глядя на кривое лезвие с двусторонней заточкой: у рукояти широкое, в половину ладони, но быстро сходящееся в тонкое острие.
– Кханджарли такие в краях индийских называют, княже, – пояснил Острожец. – Очень индусы его ценят. Сказывают, нет такового лучше в схватке. Любую броню пробивает, в руке хорошо сидит, раны оставляет такие, после которых не поднимаются.
– Славно, славно, – покивал Егор, сжав узкую рукоять. – Стали на него, сразу видно, не пожалели. А что за девицу ты с собой притащил?
– То по воле твоей, княже, приехала…
– Как это по воле княжеской?! – моментально вскинулась Елена. – Егор просил себе индийскую наложницу?
Ее рука гневно указала на девушку. Та насторожилась, стрельнула глазами на Михайлу. Купец кивнул. Красотка запела и пошла вперед, виляя бедрами, стреляя зрачками из стороны в сторону и напевая что-то звонким голоском.
– Что ты несешь, Острожец? – сухо поинтересовался Вожников. – Какие девки, что за индианка?
– Да не индианка, княже! Ты ведь просил алмазов негодных привезти как можно больше. Таких, чтобы в украшения не шли и потому ценились невысоко. Я волю твою исполнил. А ее огранщики в подарок к камням добавили.
Девица, закончив водить плечами и трясти бедрами, наконец-то опустилась перед Еленой на колени, склонила голову, вознесла над собой шкатулку и откинула крышку.
– Вот черт! – Забыв про нож, Вожников метнулся к ней, схватил ларец, повернул к себе: – Михайло, посвети! – На вид камешки не отличались от обычного кварцевого песка, причем очень грязного, с черными, желтыми и коричневыми крупинками, и Егор засомневался: – А это точно они?
– Вот те крест, княже, алмазы! – забеспокоился Острожец. – Да я за эту шкатулку полпуда золота отвалил! Они там по всем лавкам бегали, собирали. Каждый самоцветик проверяли, показывали. Так рады были, что сбыли каменья эти, что вон, дочку свою один из мастеров в подарок отдал!
– Как ее хоть зовут-то, Михайло? – скривилась сверху вниз на невольницу Елена.
– А пес его знает, матушка, – пожал плечами купец. – Ни бельмеса по-нашему не смыслит. Как немая. Мы ее так Немкой всю дорогу и звали. Ничего, откликается.
Индианка, услышав свое имя, повернула голову.
– Как проверяли, Михайло?! – повысил голос Егор.
– Так, это… – Купец покрутил ладонями перед собой. – Смотрели, проверяли.
– Вот проклятие! – Вожников поджал губы, крутанулся на пятках: – Милана! Ну-ка, сбегай в кладовую княжескую, принеси один из бокалов стеклянных, что у свенов захватили.
– Ну, а ты чего застыла? – надоела княгине коленопреклоненная невольница. – Давай, иди, иди отсюда… Вот немчура проклятая. Отойди, вон, в стороне постой…
Елена махнула ладонью в сторону. Индианка расплылась в счастливой улыбке, вскочила, притопнула по полу босыми ступнями, звонко запела и пошла, пошла по горнице, потряхивая головой из стороны в сторону и резкими движениями придавая рукам то одну, то другую форму. Цепочка на бедрах забренчала, в свете свечей искорки на ткани стали багряными.
– Она хоть крещеная, Острожец? – поинтересовалась княгиня Заозерская.
– Помилуй, матушка! Ну откуда в Индии христиане? Токмо басурмане да язычники страшные, коровам поклоняются. Да не в храмах, а живым, на улицах.
– Это как? – не поверила Елена.
– Да ходят, сердешные, по улицам неприкаянные, ровно юродивые. Никто их при том не тревожит. Однако же доят, и молоко пьют, не стесняются. И еще богини там многорукие. Страшные, просто жуть. С черепами.
– То-то она расплясалась. Радуется, что сбежать удалось, – сделала вывод княгиня.
– Надеюсь, никто не проболтается, что ее тут говядиной кормить будут? – ухмыльнулся Егор.
– Как же тут проболтаешься, коли она не смыслит ничего в речи человеческой? – пожал плечами Острожец.
Индианка, уставив ноги колесом, замерла перед Вожниковым, вскинула руки над собой, стрельнула глазами из стороны в сторону, покачала головой, развернулась к княгине, повторила свой трюк и бочком, бочком двинулась дальше.
– Забавная, – признала Елена. – Токмо ноги у нас быстро отморозит. Как морозы ударят, босой даже по дому лучше не шастать.
Наконец прибежала девка с резным бокалом красного венецианского стекла, протянула князю. Егор перевернул фужер донышком вверх, выбрал из толстого слоя сверкающих песчинок черный кривой камешек, провел им по основанию ножки… Потом еще раз… Поднял глаза на купца:
– Что это, Острожец? Почему царапины нет?
– Дык стекло же, княже! – пожал плечами тот. – Его ничто не берет. Даже сталь каленая.
– Михайло… – громким шепотом произнес князь Заозерский. – Михайло, алмаз только тем и ценен, что прочнее его нет ничего на свете. И режет он все, вообще все. И стекло, и гранит, и сталь. Все! – рявкнул он. – Полпуда золота, говоришь? И девку к нему задаром? Черт, да остановите кто-нибудь эту дуру скрипучую, надоели ее выкрутасы!
Индианка остановилась, коротко поклонилась, семенящей походкой подбежала к Егору, взяла камешек из его руки, покрутила в тонких пальчиках, прижала к донышку, чиркнула – и на стекле осталась глубокая длинная царапина.
– Екарный бабай! – изумился ее фокусу князь, порылся в ларце, выудил другой камень, протянул невольнице. Та рассмотрела алмаз, выбрала подходящую сторону, чиркнула. На бокале осталась еще царапина. Егор отобрал у нее камешки, порылся, приглядываясь к привезенному сокровищу, выбрал желтый, вовсе без острых граней, дал Немке: – А этот?
Индианка изучала камешек довольно долго, однако что-то высмотрела, провела им по дну и оставила четкий глубокий порез. Потом еще, еще и еще.
– А что я говорил, княже? Что сказывал?! – расцвел новгородец. Щеки его зарумянились, глаза сверкнули гордостью. – Фунта три отборных алмазов тебе добыл, княже! Один к одному. А девка какая, глянь! Статна, черноброва, глазаста. В постели огонь, верно тебе скажу, огонь будет…
– Что проку от девки, коли немая? – резко поднялась с кресла княгиня Заозерская. – Ни поручить чего, ни ответа выслушать. Миланка, на кухню ее гони, пусть хоть крупу переберет, и то польза. Опосля на починок отошлем, пусть за свиньями да овцами в хлеву убирает. С ними беседовать не о чем, там и немая работница сойдет.
– Постой! – вскинул палец Егор. – Сказываешь, Михайло, мастера какого-то камнерезного дочь?
– Потому с самоцветами и отдали, княже, – подтвердил купец. – Вишь, хоть и баба, а что-то смыслит. Видать, насмотрелась, как родитель работает.
– Да ее не спросить ни о чем, Егорушка! – всплеснула руками Елена. – Хоть бы чего и понимала – рази поможет?
– Кроме нее, у нас на подворье, милая, вообще никто ничего в этом деле не смыслит. Как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Милана! Устрой ее в какой-нибудь светлице. В людской, боюсь, затравят в наряде таком, да еще и немую. Накормить вели.
– И то верно, – внезапно согласилась княгиня и добавила: – Рядом с собой ее посели. Заодно проследишь, чтобы не обидел никто, в светлицу к ней не шлялся, не бесчестил. Она ведь, бедненькая, даже пожалиться не в силах. И одежу дай какую из рухляди старой! А то срамота одна, смотреть противно.
– Слушаю, матушка, – поклонилась девка, взяла индианку за руку и повела за собой.
– С емчугой же дело чуток хуже вышло, княже, – проводив ее взглядом, продолжил купец. – Всего двести пудов ее купить удалось.
– Двести? – Егор ненадолго прикрыл глаза, переводя меру в более привычную. Двести пудов – это примерно три тонны. В порохе емчуги, как в этом мире называли селитру, три четверти как минимум. Выходит, привезенного новгородцем сырья хватит всего на четыре тонны огненного зелья. А каждый пушечный выстрел среднего калибра – полкило пороху. Если же сюда еще и крупный калибр приплюсовать, да еще и сотни пищальщиков… – Это же всего на пять-десять крупных схваток хватит, Михайло! Или на одну осаду! Ты чего, с ума сошел, Острожец? Чем я воевать буду, буржуй?! Безоружным меня решил оставить?!
– Не серчай, княже, то не по моей вине случилось! – вскинув руки, попятился купец. – То ведь ты первый начал из пищалей да тюфяков по ворогам лупить! Где конницу жребием снесешь, где вороты высадишь, где лодки потопишь. От и остальным захотелось так же лихо победы одерживать. Там стволы отлили, тут отлили, еще где-то отлили. Глядишь, ан емчуга вдруг нарасхват везде и всюду и пошла. Коли все ее жгут, рази напасешься? Стреляют все, а копают всего в двух местах: в Орде, на Емчужной горе в десятке верст от Сарая, да в Египте сарацинском, в пустыне где-то. В пять раз цена выросла, княже! Кабы кто такое о прошлом годе сказал, ни в жизнь бы не поверил.
– Ты чего, цену набиваешь, Михайло? – захлопнув крышку ларца, нехорошо прищурился Вожников.
– Помилуй, княже, не в цене дело. За любое серебро, ан все едино не купить. Нету емчуги на торгах, расхватали. Ныне от интереса такого смерды многие тут и там кучи зловонные из падали и навоза всякого закладывать стали. Зелье-то сие, знамо, из дерьма всякого мерзкого растет. Вот и копят, дабы опосля продать с прибытком. Не поверишь, кормилец, до того дело докатилось, у золотарей содержимое выгребных ям торговцы покупать начали! Видано ли дело, за мочу и какашки серебро дают!
– Фу, Михайло, как ты можешь о такой мерзости вслух сказывать? – Княгиня брезгливо передернула плечами. – И слышать о сем не желаю! Князь, я к себе отойду, там грамоты пересмотрю.
Елена, высоко вскинув подбородок, пошла из горницы. В руках ее невесть откуда опять появился татарский ярлык.
– Хорошо, милая, – кивнул Егор, опустил крышку сундука с ордынскими документами, поставил «алмазную» шкатулку сверху.
– Что же ты, княже, тревожишься? – кинулся на помощь паренек. – Я бы закрыл!
– Не бойся, не надорвусь, – хмыкнул Вожников, так до конца и не привыкший к услужливости окружающих. – Сбегай лучше в погреб да меду хмельного бочонок принеси. И ковш прихвати. Не через край же хлебать.
– Слушаю, княже, – поклонился слуга и умчался по коридору.
– Ладно, Михайло, – хлопнул в ладоши Егор. – В моем положении не до брезгливости. После летнего похода рати, почитай, вовсе без припасов домой вернулись, стрелять нечем. Согласен на вонючую емчугу. Давай ту, которая из дерьма.
– Так это, княже… – развел руками купец. – Ты эти кучи мерзопакостные хоть озолоти, да токмо им самое меньшее три года зреть надобно. Ранее ничего не будет. А лучше пять. Да потом еще вываривать, сушить, вычищать.
Вожников представил себе процедуру, и его передернуло почище, нежели жену:
– Ладно, Михайло, не будем об этом! Расскажи лучше, как плавал, чего видывал.
– Да чего там сказывать, княже? – пожал плечами Острожец. – До Персии путь привычный, там о заказе твоем с сотоварищем местным сговорился. Знакомец давний, надежный. Как понял, что дело крупное да срочное, так мы с ним на верховых и помчались. Одному нельзя, никак нельзя. Земли-то сарацинские, закона не знают. Христиан грабят без колебания, на то им и дозволение от султанов своих имеется. Три недели ехали, еще столько же там товар выбирали. Толком ничего и не увидел, токмо то, что в глаза бросалось. Коров этих, что на улицах пасутся невозбранно, а иные и в венках цветочных, богиню страшную многоругую, церкви тамошние издалека. Все больше на камни, на самоцветы смотрел, дабы не обманули тебя, княже, да доверие твое. А цены-то, цены там какие, княже! Здесь супротив тамошних в два сорока поднимают, коли не более. Вот те крест, один разор тут самоцветы покупать.
– Много взял?
– Ну, откуда, когда? – Глазки купца забегали. – Все второпях, в заботах. Путь дальний. Коли с торгами не поспешишь, то обратно за лето не обернешься! И так страху-то натерпелся, когда в самую сечу на Волге попал. Там, верь не верь, Едигей со ставленником своим Темюр-ханом насмерть сцепился, целая война разразилась! Мыслю я, поменялась ныне власть в Сарае, опять новые вестники с ярлыками по землям русскими поскачут.
Судя по тому, что Острожец не знал о появлении Егора и его татарской союзницы, низовье Волги новгородец миновал довольно давно. И добрый месяц где-то пропадал, прокручивая свои делишки.
– Успел? – подмигнул ему Вожников.
– Что? – не понял купец.
– Успел самоцветики индийские дальше на запад, в края немецкие, до ледостава отправить? Дабы не сам-сорок, а сам-четыреста перепродать?
– Ну… Так это… Ну, рази чуть-чуть… – замялся Острожец.
– Не ври мне, Михайло, – покачал пальцем Егор. – Ой, не ври.
– Ну, так дело-то купеческое! – развел руками тот. – Как же о мошне своей не подумать, коли удача такая редкостная выпала? До Индии наш купец православный добирается редко. По пальцам ходки такие можно пересчитать!
– Ладно. Коли успел – твоя фортуна. Поручение исполнил – стало быть, за прочее спроса нет. Только не ври. Веру в тебя потеряю, того ты никаким золотом уже не вернешь.
– Да вот те крест, княже, со всей душой стараюсь! – размашисто перекрестился купец.
Очень вовремя в горницу вошел слуга с объемистым дубовым бочонком, умело выбил донышко, привесил сбоку ковш, зацепив крючком на рукояти за край бочонка. По комнате потянулся гвоздично-медовый аромат.
– Ну, коли так, друже, то садись, – оседлав сундук, указал на место перед собой Егор. Зачерпнул меда, отпил половину ковша, протянул купцу: – На, по-братски.
– Твое здоровье, княже! – сказал купец и с удовольствием угостился пенным хмельным напитком.
– Теперь сказывай, где мне этой чертовой емчуги возков двести-триста добыть? В пудах ее мерить мне не интересно. В пудах – это на половину похода ратного едва хватит. Может, в Орду гонцов заслать? Она ныне нам дружная, пусть холмы свои разрывает для общего дела.
– Пока встрепенутся, пока людей наберут да на работы поставят, пока добудут, пока выварят… Год, раньше нового большого запаса не получишь. – Острожец зачерпнул еще меда, выпил. – Да и плохая емчуга земляная-то. Намокает моментом, коли просто дождь за окном пойдет. А вот из дерьма – та куда как лучше. Ее просто в мешках вощеных держать можно, и ничего не делается.
– Три года! – Егор забрал у него ковш и тоже черпнул медовухи. – Мне теперь что, три года вовсе без пороха сидеть? А ну случится что? Воевать чем?
– Так ведь господь-то ныне все так устроил, что опасаться Руси нечего, – перехватил корец Михайло. – Сам посуди: после смерти Тамерлана могучего в Хорезме до сих пор смута не кончается. До гибели своей он османов разгромить успел и султана тамошнего сразил. И у них тоже смута зачалась нескончаемая. Витовт с орденом Тевтонским так сразился, что сил не осталось в земли побежденных крестоносцев войти, замирились на уступках мелких, ради коих и войны затевать не стоило. Сам орден, знамо, треть кавалеров убитыми потерял, да еще более ранеными – ему и вовсе воевать нечем. Лепота! Опасаться далеко окрест ныне некого. Живи себе, князь, мед-пиво пей да в ус себе не дуй.
– Твои слова да богу в уши, – Последовав совету, Егор опрокинул еще ковш. – За три года они раны залижут да опосля со всех сторон разом и вцепятся!
– Коли так, бери двести пудов да молись, – посоветовал Михайло Острожец. – Авось да и хватит, коли с умом использовать. Голь на выдумки хитра!
– Да, тут надо технически… – согласился Вожников. – Ладно. Алмазы теперь есть, авось чего и выгорит.

Оружейная ювелирка

Отец сказал:
«Манджуша, лучше быть сытой рабыней, чем всю жизнь прозябать в нищете. Смотри, как легко расстается с золотом этот торговец, горстями покупая камни, годные только на точила и шлифовку! У него всегда найдется для тебя кусок хлеба и миска творога. Я подарю тебя ему, и ты избавишься от проклятия вдовы».
Но девушке и ее отцу не удалось обмануть карму. Если в этом воплощении супруг Манджуши не дожил даже до гарбхадхана, выходит, в прошлой жизни она соблазнила слишком много чужих мужей для сытой жизни. Вместо ласк и угощений от нового хозяина она получила одиночество, холод и жидкую мучную похлебку с капельками жира. Сперва ее везли в тряской повозке, потом вместе с бочками чуть ли не на вечность заперли в темном трюме, а когда наконец-то выпустили на свет, она до полусмерти окоченела от сырости и холода.
Правда, в последние дни ее кормили вдосталь, два раза в день кашей с мясом и копченой рыбой. Но она знала почему. Впереди был невольничий рынок, и чужеземец хотел откормить невольницу, чтобы продать подороже.
Манджуша не боялась рынка – девушка даже мечтала о нем, надеясь перейти в более хозяйственные руки. Но больше того она хотела согреться – проводя все время на палубе, свернувшись на парусине в приоткрытом сундуке и накрывшись тремя слоями толстой кошмы. Так, завернувшись в кошму, она и шла от причала до огромного дома из бревен, стоявшего в обширном дворе с земляными стенами и деревянным полом.
В тускло освещенном коридоре за двойными дверьми торговец снял с нее кошму и стоптанные сапоги, вручил в руки ларец с отцовскими алмазами и жестом показал, что его нужно носить перед собой на выставленных ладонях. После чего поправил на двух мальчиках толстые шервани, обшитые мехом, сунул им бархатные свертки и повел за собой по коридору.
После недолгих разговоров со слугами у одной из дверей все они вошли в просторную комнату, и у Манджуши окончательно оборвалось сердце: здешними дикими землями правила женщина! Богато одетая, она была единственной, кто восседал на троне. Все мужчины стояли, с почтением внимая ее словам. Великий Авалокитешвара, похоже, смотрел куда-то в другую сторону, а мудрый Варуна не желал прощать ей грехи прошлого воплощения. Девушка еще могла бы привлечь к себе внимание мужчины, добиться для себя каких-то милостей, надеяться на ласки. Но чего хорошего можно ожидать от женщины? Женщины благоволят к мужчинам…
Купец преподнес подарок правительнице, потом ее придворному, сделал знак Манджуше. Девушка пошла вперед, всячески стараясь выказать уважение и подчеркнуть собственные умения и красоту, опустилась на колени, преподнося госпоже доставленные драгоценности. Однако женщина не снизошла, шкатулку забрали слуги, открыли, начали обсуждать содержимое. Хозяйка, глядя на нее, вскинула руку, крутанула ладонью.
Повинуясь приказу, Манджуша начала танцевать, сама себе напевая и выстукивая ритм. На некоторое время, как показалось, ей удалось привлечь общее внимание. Но потом торговец и придворный затеяли проверять качество камней, и, как поняла девушка, у них что-то не заладилось. Испугавшись, что отца обвинят в обмане, Манджуша подбежала к ним и показала, что любой из проданных алмазов легко царапает стекло. Мужчины обрадовались, а вот госпожа была рассержена самовольством танцовщицы, внезапно прекратившей ее развлекать, – ее служанка взяла рабыню за руку и увела из хозяйских палат, затащила куда-то наверх, в крохотную, как отцовская спальня, комнатенку…
Наказания за дерзость не последовало. В холодном темном узилище ее даже покормили – служанка принесла крынку с пряной горячей жидкостью и запеченной в тесте смесью яйца с какими-то кореньями. Однако утром стало ясно, почему: в узилище вошел давешний придворный, сунул ей сапоги и длинное грубое одеяние из овчины, что-то сказал, закрутил руками, явно торопя. Похоже, недовольная ею здешняя правительница просто-напросто передарила рабыню своему слуге.
Однако он, по крайней мере, был мужчиной.
Манджуша как можно приятнее улыбнулась и стала одеваться, а потом вслед за господином вышла на промозглый ветер, под дождь, и долго семенила за его спиной по деревянным мосткам, проложенным вдоль раскисшей в кашу улицы. Путь оказался долгим: сперва через весь город, потом через мокрый лес, вдоль реки к оглушительно грохочущей водяной мельнице с медленно вращающимся на краю деревянной плотины колесом.
В этом мире, похоже, вообще все, от дорог и стен до крыш и плотин, делали из дерева!
Мостки закончились у двери в просторный сарай. Господин вошел туда, Манджуша нырнула следом и… И наконец-то впервые за много дней смогла вдохнуть полной грудью и развернуть плечи, окунувшись в блаженную волну ласкового летнего тепла.
Тепло исходило от полного желто-красных углей горна, в котором калились какие-то полосы, круги и бруски. Вал мельничного колеса через ременный привод равномерно поднимал и опускал рычаги мехов, а рядом накатывал толкатели на хвостовики сразу двух огромных, размером с поросенка, молотов. Молоты поднимались и падали на наковальни, на которых полураздетые бородачи ворочали красными трубами, наматывая на них сверху и тут же проковывая железные ленты.
Слуга правительницы скинул свой толстый меховой шервани, обнял вставшего навстречу бедно одетого, но мускулистого бородача. Потом подманил Манджушу, раскрыл ларец. Вдвоем они поворошили сокровище пальцами, потом ее хозяин зачерпнул где-то с половину горсти алмазов, высыпал на небольшую наковальню, стоявшую в стороне за горном. Мужчина взял молоток, аккуратно примерился, вскинул над головой…
– Стойте! – не выдержала девушка. – Нет, не бейте! Они разлетятся, воткнутся в железо, будут разного размера. Если хотите дробить, не бейте, а растирайте. – Она показала жестом, как нужно крутить молоток. – Растирайте! Тогда порошок выйдет одной зернистости.
Хозяин остановился вовремя, переглянулся с бородачом, потом отступил и протянул молоток Манджуше.
Авалокитешвара по-прежнему не желал оделять несчастную вдову своей милостью. Ее новый господин оказался даже не слугой, он принадлежал к касте ремесленников. Знал бы отец, на какую судьбу ее обрекает! Рабыня ремесленника… Пасть ниже уже невозможно, она лучше умрет, чем достанется неприкасаемым. Пока же… Манджуша много раз видела, как отец растирает непригодные для украшений алмазы в порошок или в пыль, чтобы сделать скребки для обработки камня, пластины для шлифовки хороших камней, ленты для полировки. Нужно только взять тяжелую терку и тщательно следить, чтобы драгоценные пылинки не улетали в стороны.
Пройдя по мастерской, она выбрала подходящий по весу молот, проверила качество его поверхности, принесла к наковальне, положила на горстку драгоценных камней и принялась неторопливо прокатывать их, дробя в мелкий царапучий порошок.
Бородач засуетился, принес откуда-то длинный шест – удивительно ровный, и только на кончике чуть-чуть сведенный. Затем притащил от горна высокое ведро с пахнущей супом жижей.
Насколько крупный был нужен хозяину порошок, Манджуша не знала, и потому, добившись камнерезной зернистости, остановилась, подняла молот, подозвала господина. Он посмотрел на результат, явно обрадовался. Бородач сунул палку в ведро, достал, пошел к наковальне.
– Нет, не так! – замахала руками девушка. – Много клея нельзя! Он будет трескаться и откалываться вместе с алмазами! Нужно совсем немножко, чтобы только впиталось!
Мужчины замерли, смотря на нее с ожиданием. Манджуша забрала палку, вернула ее мокрой стороной в ведро, чтобы пропитывалась клеем, потом показала на порошок, наклонилась, провела пальцами по глянцевой коже сапога бородача.
Отец как-то пояснил, что приклеивать камни к терке нужно на мягкой поверхности. Если алмаз прижимать к ней, он повернется острием наружу, а ровным сколом приклеится к инструменту. И вот надо же – пригодилось.
Мужчины сообразили, бородач убежал, вскоре вернулся с большим куском кожи. Девушка аккуратно пересыпала порошок на него, вернула на наковальню, как смогла равномерно распределила. Затем выдернула шест, руками тщательно отерла от горячего клея и несколько раз прокатала по коже от кончика и выше, насколько хватило блеска на коже.
И тут случилось чудо! В грохочущий сарай пришла сама повелительница этой земли, о чем-то поговорила с ремесленниками, отдала им кувшин, а уходя – увела Манджушу с собой! Похоже, она передумала и забрала подаренную рабыню обратно, отдав в качестве платы кувшин с каким-то забродившим пойлом.
Невысоко, однако, они в здешних краях ценят невольников! Кувшин браги – за человека.

Дикари…

* * *

– Вот видишь, матушка, токмо о делах князюшка и хлопочет, нет у него никаких иных помыслов. – Милана расправила складки на подоле платья, отступила. – Велишь дальше грамоты ордынские доставать?
– Коли нет иных помыслов, что же он спозаранку немку сию прихватил да на кузню поволок? – перевела взгляд на невольницу княгиня Елена.
– До железа зело охоч князюшка наш, вот и бегает, – ответила служанка. – Напрасно ты в нем сумневаешься. Да на мельнице этой кузнечной ничего, окромя железа, и не сделаешь. Эвона, грохот там какой, да жара, да трясется все, не зайти даже…
– На мельнице, может статься, и никак… – покачала головой княгиня. – Да токмо чую я, касался он другой бабы, ох, касался! Сердцем чую, губами, ласками ночными. Другим он стал, изменился Егорушка. След на нем чужой.
– Не может быть такого, матушка. Напрасно себя изводишь. Любит тебя муж твой, ни на кого другого и не смотрит. Он тебя, почитай, полгода не видел, как же тут не измениться? Соскучился он по тебе, истосковался. Оттого иным и кажется.
– Так истосковался, что поутру первым делом за эту страхолюдину схватился…
Поняв, что госпожа обращается к ней, Манджуша мигом скинула меховую одежду, сапоги и, мерно притоптывая, начала танцевать.
– Велишь отослать? – торопливо спросила Милана.
– В свинарник бы ее загнать, – мечтательно ответила княгиня. – Да боюсь, Егор обратно приведет…
– Никак мне косточки перемываете? – Распахнулась дверь, и в горницу вошел Вожников, веселый и румяный, в простых сапогах, овчинном тулупе и серой суконной шапке. – Добром поминаете, али заговор какой задумали?
– Ты пахнешь дымом! – недовольно поморщилась Елена. – И одеваешься, как смерд!
– Прости, милая, но в кузне искры тут и там летают постоянно. Того и гляди прожгут одежду-то. Шубу будет жалко. А тулуп если и подпалится чуток, так и черт с ним.
– Егор! – укоризненно покачала головой княгиня и наскоро перекрестилась. – Не сквернословь. Ты когда последний раз на исповедь ходил?
– По мне кружка хорошего кваса для души куда полезнее, – усмехнулся Вожников. – Кстати, за квасок тебе спасибо, очень вовремя ты его принесла, милая.
Он двинулся было к жене, но та испуганно вскинула руки:
– Сперва переоденься! От тебя воняет углем и железом! Иди, а я велю накрывать на стол.
– Кстати, индианка чертовски полезной оказалась! – ткнул пальцем в невольницу князь. – Милана, переодень ее во что-нибудь более подходящее. А то по нашей погоде она в этих обносках через неделю ноги протянет. И вообще, больше на попрошайку ныне похожа, нежели на дворню княжескую.
– Чем это она так полезна? – моментально вспыхнула Елена.
– Показала, как правильно алмазы дробить, как порошок этот на основу класть. Мы с Кривобоком рыбий столярный клей для этого взяли. Он такой прочный, что, если склеенные детали разорвать, то не по шву, а по древесине вещь всегда ломается. Нагрузка тут опять же небольшая, так что выдержит.
– Что выдержит? – не поняла княгиня.
– Мы попытаемся стволы кованые изнутри этой разверткой миллиметров на пять рассверлить, чтобы неровности снять, – объяснил Вожников. – Если алмазный инструмент железо возьмет, то каналы получатся ровные, гладенькие и калиброванные. А значит, стволы можно будет ковать в три раза длиннее, чем сейчас – это раз, снаряды делать точно в размер – это два, и я так думаю, что с оперенными снарядами покумекать удастся. Проще говоря, наши пушки станут бить раз в пять дальше, чем у остальных. У нас с Кривобоком с разрывными снарядами тут кое-какие задумки появились. Дорогие, заразы, получаются… Но если пороха в обрез, лучше использовать его по полной, чтобы каждая крупинка с пользой сгорала.
– Лучше бы ты к исповеди сходил, Егорушка, – вздохнула княгиня и махнула рукой: – Ладно, Милана, наряди ее нормальной девкою. Может, и вправду какую пользу принесет. Хотя, право слово, лучше бы в свинарник…

* * *

Варуна смилостивился! А может, Авалокитешвара все же глянул в ее сторону, поразился страданиям – и по воле его здешняя правительница вдруг передумала и забрала Манджушу из лап ремесленников, чтобы оставить при себе. Больше всего рабыня испугалась, когда шудра прибежал требовать ее обратно – указывал на нее рукой и громко ругался. Однако воля госпожи, конечно же, оказалась сильнее, и она не просто оставила рабыню себе, но и велела переоблачить ее в свои одежды. Теперь дочь ювелира стала ее собственностью.
Под руководством другой служанки Манджуша переоделась в кладовой в войлочные туфельки, рубаху из грубого полотна, такое же грубое, но разноцветное платье, в несколько юбок, накрыла волосы платком, но сама при этом постоянно думала о том, чем отблагодарить хозяйку, как выразить свою преданность? Сказать она ничего не могла, с танцем все время получались неприятности, соблазнить женщину привлекательной внешностью невозможно. И что делать? Ведь будет правительница недовольна – опять кому-нибудь подарит. И потом уже не передумает.
Опасность быть проданной, неумение говорить, незнание дикарских обычаев и желание хоть как-то проявить благодарность привели к тому, что поздно вечером, когда Манджуша вместе с тремя другими служанками помогала хозяйке разоблачиться перед сном, девушка, увидев рядом руку правительницы, наклонилась и торопливо ее поцеловала.
Госпожа руку отдернула, посмотрела с удивлением, явно не оценив порыва рабыни. И тут Манджушу осенило! Она сбегала к полке, на которой вместе с другими редкостями стоял лоток из слоновой кости, схватила, перебежала к кровати и упала на колени, подняв его над собой.
Княгиня неуверенно хмыкнула. Невольница, поняв, что ее не гонят, поставила лоток на пол, аккуратно сняла крышку, нанесла на ладони немного масла и начала осторожно натирать, одновременно разминая, ноги хозяйке. Не встретив сопротивления, тихонько запела.
Поднимаясь все выше и выше, она сняла с правительницы рубашку, еще раз смочила ладони, принялась растирать тело. Женщина расслабленно вытянулась под ее руками и что-то произнесла. Остальные служанки с поклоном вышли, и сердце рабыни забилось от радости: она смогла обратить на себя внимание! Теперь главное – не упустить удачу, проявить себя так, чтобы навсегда остаться нужной и близкой. И Манджуша постаралась, умастив и размяв все тело хозяйки, ее руки и ноги, спину и живот, каждый пальчик, каждую складочку. Под конец знатная дикарка стала даже постанывать от удовольствия.
Неожиданно дверь распахнулась, в спальню вошел уже знакомый рабыне ремесленник. Манджуша вскрикнула от испуга, отскочила к темному слюдяному окну. Однако правительницу появление слуги не смутило. Она перекатилась на спину, улыбнулась и, с готовностью поцеловав мужчину, позволила себя обнять, приласкать.
Манджуша в ужасе закрыла лицо ладонями. Она поняла, что узнала позорную тайну властительницы этого мира: госпожа осквернилась мужчиной из низшей касты! Теперь рабыню неминуемо казнят!
И вот к ней приблизились тяжелые шаги, мужчина остановился рядом. Манджуша втянула голову в плечи и… Вместо смертоносного удара ощутила легкое похлопывание по руке. Опустив ладони, девушка взглянула на палача – но тот лишь пошевелил указательным и безымянным пальцами, изображая переступающие ноги. Рабыня все поняла и, сорвавшись с места, выскочила из спальни.
– Странная какая, – удивился Егор, глядя ей вслед. – Нечто не знает, что между мужем и женой в опочивальне по ночам случается?
– Ну ее, любый мой! – откинулась на спину княгия. – Иди ко мне, утоли мое томление. Вся горю, просто мочи нет никакой…
Ночь была жаркой и долгой, неожиданно чувственной и сладкой – и потому на следующий вечер Елена опять позволила новой невольнице остаться в спальне и умастить ее благовониями, а через пару дней разрешила разжечь курительные свечи. Отчего бы и не попробовать, коли все равно на полке лежат? Ароматы щекотали и пьянили, добавляли новых ощущений, делали Егора неожиданно страстным и жадным. Это было интересно и забавно.
Манджуша действительно обрела доверие и внимание своей госпожи. А вместе с тем и новый страх – она с ужасом видела, как стремительно пустеет лоток из слоновой кости. И что случится потом?
Между тем слякоть на улицах наконец-то исчезла, сменившись прочным ледяным панцирем, вместо дождя с неба величаво падал снег, окрашивая мир в девственно-белый цвет, озеро Воже подернулось льдом и прикинулось огромным ровным полем.
Рыхлая ватага князя Заозерского продолжала гулять по кабакам и постоялым дворам, тратя добытое в кровавом походе серебро, засыпая и просыпаясь прямо за столами и путая день с ночью. Что, впрочем, в долгие осенние ночи и короткие сумрачные дни было совсем не удивительно. Крестьяне только успевали подвозить крупу и освежеванные туши со своих дворов, а рыбаки – таскать на кухни корзины с уловом.
В кузне Кривобока было не так весело, но дело двигалось. Опасаясь перегреть «развертку» с драгоценным наконечником или выломать камни, мастер занимался сверлением самолично, стоя над душой у двух рабочих, крутивших вороты, следил за соосностью ствола и инструмента, проверял пальцем температуру, смазывал кожу на удерживающих шест осях. Сверление продвигалось медленно, и когда Егору сообщили, что оно закончено, он поначалу даже не поверил. Но уже через миг сорвался с места и побежал на мельницу, что продолжала работать, несмотря на мороз – обледенелое колесо вроде даже быстрее крутиться начало.
К появлению князя все было готово: шест убран, ствол снят со станка, пол подметен, молоты подняты в верхнее положение, работники стояли вдоль стены, одетые в чистые рубахи.
– Да знаю, знаю, молодцы, – мимоходом похвалил их Вожников и кинулся к пушке, тонкой на конце и с намотанной на казенник в пять слоев железной лентой.
Канал ствола, не в пример обычному, был не серый, в мелких язвинках, а гладкий, сверкающий, что зеркало, совершенно чистый. Егор выхватил у Кривобока факел, подсветил горловину, вглядываясь в глубину. И не нашел ни единого огреха, к которому можно бы придраться.
– Тройная длина, тройная толщина, тройная чистота, – произнес Вожников. – Коли выстрел с тройным зарядом выдержит – всем по три алтына!
Работяги радостно взвыли, кинулись к стволу, намотали на него веревки, разобрали по плечам, поднатужились. Пушка оторвалась от козел, закачалась в воздухе.
– И куда нести собрались, добры молодцы? – ласково поинтересовался Егор.
– А куда надо, княже?!
– На берег озера.
– Отнесем, княже.
– Сперва станок там сколотите, с которого стрелять! Или вы ствол просто на лед бросить захотели?
Мужики, крякнув, опустили пушку на место и, толкаясь и переругиваясь, потянулись к выходу. Некоторые, как заметил Вожников, прихватили топоры. Позвать плотников никто и не подумал. В этом мире каждый второй был способен срубить из подручного бревна хоть скамью, хоть стол, хоть лодку – это Егор уже успел усвоить.
– Все едино присмотреть надо, чего делают, – решил он. – А то слепят что неладное по своему разумению. Кривобок, ты мое поручение выполнил?
– А как же, княже! – Кузнец отошел к горну и вскоре вернулся со снарядом, чем-то похожим на сосиску, но оперенным с одного конца куцыми, чуть закрученными железными крылышками. – И поддон деревянный сделал, все как ты велел. Но с тем, вторым, который из двух половин и полый, мороки больно много, еще не закончил.
– Как же ты их делать станешь, коли мне не один, а сто понадобится?
– Не беспокойся, княже. Найму работников, приготовлю оправку, поставлю к наковальням механическим, объясню, что надобно. За месяц и две сотни наклепаю, коли потребуешь. Тут ведь главное понять, как сподручнее все сие сотворить. Какая приспособа нужна, в каком порядке варить. Опосля проще пойдет.
– Ну, коли так… – Егор взвесил в руке железную «сосиску». Диаметром с кулак, она весила никак не меньше пяти кило. Плотный строй прошьет насквозь, даже если десять рядов и все в доспехах. – Коли так, пошли пробовать.
Для новой пушки кузнечные подмастерья выдолбили в подобранном где-то кряже неглубокий лоток, под руководством Вожникова поставили его у самого берега, придав возвышение примерно в тридцать градусов. Потом принесли ствол, уложили сверху, примотали для надежности веревкой. Егор самолично засыпал в ствол почти килограмм гранулированного пороха, прибил деревянным пыжом, обернутым сыромятной кожей. Заложил «сосиску», поджал пыжом из ветоши. В запальное отверстие протолкнул огнепроводный шнур – в прочности казенника он до конца уверен не был.
– Кресало есть у кого? – оглянулся он на работников.
– Дозволь мне, княже, – выдвинулся вперед один, расстегивая поясную сумку.
– Так, отходим, – махнул руками на остальных Вожников, вместе с ними отступил шагов на сто, за вытащенные на берег и перевернутые ладьи, запорошенные снегом.
Еще несколько мгновений ожидания – а потом оглушительно грохнул выстрел, подняв над берегом огромное облако снежной пыли. Мужчины напряглись, вглядываясь вдаль. Егор загибал пальцы: секунда, вторая, третья, четвертая… Пятая. Шестая…
– Не выстрелила! – разочарованно ударил себя кулаком в ладонь Кривобок.
Словно дождавшись именно этих слов, в самом центре озера неожиданно высоко вздыбился бело-черный фонтан. Похоже, ядро пробило лед и расплескало воду.
– Вот это да! – охнули кузнецы. – Да тут верст шесть будет, не менее! Точно, шесть верст, прости Господи. Ай да палочка с камушками! Ай волшебная!
– Пушку убрать, сегодня гулять и веселиться, – разрешил Егор. – Но завтра с утра начинайте высверливать новые стволы. И еще, Кривобок! Готовь развертку для ствола в фут шириной. Под разрывные снаряды. От маленьких толку будет мало, мелкашки оставим только для снайперского боя.
– Все сделаю, княже, не беспокойся, – склонил голову кузнец.
– Полагаюсь на твое слово, мастер. – Вожников достал из поясной сумки кошель. – Вот, работников своих награди. Заслужили!
Обрадованные подмастерья, шумно поблагодарив князя, поспешили к остывающей на берегу пушке. Егор же в задумчивости отправился к княжьему городку, прикидывая, как лучше всего использовать вновь открывшиеся возможности.
Артиллерия, которая бьет втрое дальше лучших стволов любого противника – это, конечно, здорово. Но военное дело таково, что утаить секрет надолго не получится. Пройдет всего несколько лет, и алмазный инструмент станет так же популярен, как кузнечный молот, а каналы всех орудий континента заблестят полировкой. Окно возможностей получалось совсем небольшое. Учитывая катастрофическую нехватку пороха – даже крохотное.
«У меня нет пороха, но зато есть железо и золото, – подумал Вожников, поднимаясь по скользким мосткам вдоль края пологой улицы. – Придется заменять количество качеством. Тем более о снарядах я тоже знаю кое-что, о чем здесь никто еще даже не задумывается».
– Держи!!! Бей! – По мосткам навстречу мчался низкорослый мужик в распахнутом зипуне и с поднятым над головой мечом. – Лови их!
Рука Егора привычно скользнула к сабле… И не нащупала рукояти. Расслабился дома князь, перестал оружие носить. В кузне не нужно – вот и не взял.
– Руби выродков! – Мужик был уже совсем рядом, и Егор, плюнув на свое высокое звание, предпочел посторониться, сойдя на обледеневшие глиняные колдобины. Вояка с мечом недовольно вякнул, растопырив руки и замерев вполоборота к мосткам, но остановиться не смог, заскользив по блестящим доскам дальше, к началу улицы.
«Вот черт, – покачал головой Вожников. – С этим надо что-то делать. Жить с ними в одном городе теперь уже опаснее, чем вообще без дружины».
Мужик на повороте мостков не удержался, кувыркнулся на землю, вскочил, размахивая мечом, и побежал назад, вверх по улице:
– Убью! Убью, отродье сарацинское!
– Угрюм, ты? – с удивлением узнал в буйном вояке своего доброго ратного товарища Егор. – Ты откуда такой? Что случилось?
– Убью!
Ватажник взмахнул мечом, и Вожникову стало не до разговоров. С трудом удерживая равновесие на обледенелых комьях и краях колеи, он отскакивал, уворачивался, пятился, спасаясь от стремительного сверкающего клинка. Угрюм был бойцом изрядным, опытным. Будь потрезвее, убил бы точно. Но ныне то промахивался, лишь царапая кончиком меча сукно зипуна, то делал выпад слишком медленно, и Егор успевал вывернуться.
– Да что на тебя нашло, окаянный?! – Князь отпрянул, втянув живот, и сталь в очередной раз лишь прошелестела по коже поясной сумки. Вожников отскочил, перебежал к забору, покрутил головой в поисках оружия, но ничего подходящего не заметил.
– Стой, гад, убью! – Угрюм перескочил через колею, взял меч двумя руками. И ведь не поскользнулся, пьянь!
Егор дождался, пока тот в очередной раз вскинет клинок, и поднырнул ему под руку. Пробежал до свежих, еще белых, тесовых ворот какого-то новосела, занес было кулак, но в последний миг стучать передумал. Князю несолидно смердов о помощи просить. Он сам защищать своих подданных обязан. Тем более что сверху по улице бежали с криками другие ватажники, выкрикивая его имя.
Увернувшись от очередного выпада, Егор метнулся к сложенной у забора поленнице, схватил первую попавшуюся палку, развернулся, вскинув над головой. Меч глубоко засел в древесине, и Вожников, отпустив полешко, смог наконец сделать шаг вперед и впечатать в подбородок верного товарища прямой нокаутирующий удар.
– Ты как, княже?! – на всем бегу врезался в поленницу запыхавшийся Никита Кривонос.
– Да чего со мной сделается? – повел плечами Вожников. – Ты мне лучше скажи, какие бесы в Угрюма вселились?
– Дык, княже, мы тут выпили малехо, – почесал в затылке Кривонос, судя по запаху, давно пропитавшийся вином насквозь. – И тут бахнуло что-то. Ну, это… Угрюму втемяшилось, что это сарацины на город напали. Дескать, на берег высаживаются. От он обороняться и кинулся. Это, дык… И не догнать…
К месту схватки подошли еще несколько ватажников. Двое – с кувшинами. Разумеется, не пустыми. Все, кроме Никиты Кривоноса, заметно покачивались, словно рябинки на ветру. Впрочем, сам Кривонос держался за поленницу.
– Ладно, Никита, забирайте его и в подклеть на княжий двор отнесите, пока он еще на кого-нибудь не кинулся. Завтра разберемся.
– А я ему сказывал: замерзло уже озеро! Откуда в нем сарацины? – вдумчиво сообщил Иван Карбасов. – А он – на князя с мечом! Эно как… Может, Угрюм сам в сарацины подался? Порты бы с него снять, проверить. Да заодно всыпать хорошенько. Чего он бунт-то со смертоубийством затеял?
– Бунт? На атамана покусился?! – заволновалась толпа хмельных ватажников. – На осину его!
– Никаких осин! – повысил голос Егор. – И никаких портов! Никита, велел же – в подпол его тащи. После разберемся.
Однако разобраться самому не получилось. К утру слух о том, что ватажник Угрюм ввечеру попытался убить атамана, успел разбежаться по всему городу, и еще до рассвета на княжий двор стали подтягиваться люди. Кто-то рвался выломать дверь в поруб и казнить предателя за измену, кто-то уверял товарищей в оговоре известного воина; кто желал узнать подробности, а кто пришел просто за компанию: бражки выпить, в толпе потолкаться, на суд и казнь посмотреть. Развлечений-то осенью немного, а тут хоть какое, а событие.
Пьяная вооруженная толпа перед крыльцом дворца могла напугать кого угодно, и поначалу Елена даже порывалась отправить ребенка из дома к каким-то «верным людям» – однако тут же выяснилось, что у князя Заозерского, победителя нескольких военных походов, одного из влиятельных правителей нынешней Руси, нет под рукой даже нескольких ратников, которым можно доверить охрану сына. Ушкуйники, его храбрая ватага – вот они, во дворе, вольные и свободные, каждый себе на уме, хмельные и шумные. Воинов же, что служат Егору, и только ему, трезвых, преданных, готовых в любой миг взять в руки сабли и беспрекословно выполнить отданный приказ, у него попросту нет.
В прошлый год, когда серебра у ватажников было поменьше, а опасностей вокруг – поболее, они кое-как все же несли сторожевую службу и долгих запоев себе не позволяли. Ныне же… Только старая дворня – девки, пожилые слуги, ярыги да взятые в закуп подростки делом, хозяйством и порядком занимались. Впрочем, и их ушкуйники норовили подпоить и угостить.
– Один у тебя боярин, Егорушка, – со вздохом посетовала Елена, передавая младенца на руки кормилице. – Да и тот – Федька бестолковый. Невесть где шляется… Но делать нечего. Идем к миру. Послушаем, чего желают. Милана, шубу!
Короткая паника миновала, и она снова стала сама собой: родовитой княгиней, суровой и невозмутимой, согласной скорее принять смерть, нежели позор. Елена лишь краем глаза проводила крохотного Михаила Егоровича, которого дородная Пелагея вынесла за дверь сеней, поправила на плечах соболью шубу, расшитую сине-красными завитками, и взяла мужа за локоть.
Вдвоем они вышли на высокое крыльцо, подступили к перилам.
– Любо князю!!! – восторженно закричал кто-то из толпы.
– Любо атаману! – тут же отозвались с другой стороны двора, и хмельные ватажники взорвались разноголосицей приветствий. Некоторые даже начали подбрасывать шапки – но не очень активно. Боялись потерять.
Елена испустила вздох облегчения – толпа была не враждебна. Хотя, известное дело, настроение в народе переменчиво. Достаточно порой слово неудачное произнести – и уже не на руках, а на копьях дальше понесут.
– Никита! Кривонос! – наклонился вперед Егор. – Не вижу тебя… Давай, выпускай Угрюма. Куда ты там его вчера запер?
Толпа зашаталась, немного отступила, освобождая возле крыльца полукруг. Громко хлопнула створка. Появившись на свет где-то посередине длинного дома, ватажник за шиворот зипуна протащил сотоварища вдоль стены и отпустил возле ступеней. Громко прикрикнул:
– Ну, сказывай! С какого такого переляда вчерась атамана нашего порешить пытался?! Почто мечом на него махал и колол всячески? Люди сие многие лицезрели, соврать не дадут.
Угрюм молча расстегнул зипун, кинул его под ноги, оставшись в атласной вышитой косоворотке, стащил с головы шапку, опустился на колени, широко перекрестился и негромко сказал:
– Не знаю, атаман… Бес попутал…
– Бес попутал?! – возмущенно выкрикнула Елена. – На князя руку поднял, душегубство умышлял – и это тебя бес попутал?!
– Не ведаю, что нашло, – развел руками Угрюм. – Беда почудилась…
– Почудилось? Без князя землю чуть не оставил, оттого что почудилось?! Повесить его! Немедля! Дабы…
– Тебя же там не было, – перебил жену Егор. – Чего ты так сразу?
– А что мне еще знать нужно? – резко обернулась к нему княгиня. – Он тебя убить хотел!
– Ну, перепил мужик немного. Со всяким бывает.
– Со всяким? А если ему опять почудится? – крикнула уже в толпу Елена. – Может, ему и завтра атамана вашего убить захочется, и послезавтра! Так и будете ждать, пока Угрюм воеводу вашего не зарежет?
Ее призыв упал на благодатную почву. Большая часть ватажников загудела, а те, что стояли ближе, схватились за сабли и ножи. Кое-кто положил руки неудачливому убийце на плечо, а Никита Кривонос даже вцепился в каштановые, с проседью, волосы Угрюма.
– В петлю его, на осину! – закричали самые горячие.
– Обождите! – вскинул руку Вожников, быстро сбежал по ступеням, ухватил несчастного ватажника за ворот, поднял на ноги, заглянул в глаза: – Не, мужики. Повесить его – это слишком просто будет. Есть казнь помучительнее… Как скажете, други, доверите мне над Угрюмом казнь долгую и мучительно-нестерпимую сотворить?
Толпа чуток поутихла. Одно дело – душегуба попавшегося на скорую руку вздернуть, и совсем другое – сотоварища оступившегося долго и изощренно пытать.
– Воля твоя, атаман… – оглянувшись на ватажников, пожал плечами Никита Кривонос. – Тебя он живота лишить намеревался. Однако… На кол?
– Приказываю я тем Угрюма покарать, – громогласно объявил князь Заозерский, – чтобы с сего дня целый год ни капли хмельного он больше в рот не брал!
– А-а-а!!! – восторженно завопили ватажники. – Любо атаману! Справедливо! По греху и кара! Да, да! Любо Егорию! Качать атамана!
Последнее показалось Вожникову уже совершенно лишним, и он быстро попятился к крыльцу. Угрюм, ощутив свободу, вновь упал на колени:
– Помилуй, атаман! Да за что же так-то? Цельный год?
– Все слышали слово атамана?! – заскочив на ступени, выкрикнул повеселевший Никита Кривонос. – Кто до будущей осени Угрюму хоть глоток хмельного нальет, заместо него сам на кол сядет!
– Помилуйте, братья, – повернулся уже к народу наказанный ватажник. – Нечто так можно с живыми людьми?! Да хоть иногда-то, хоть на праздник поблажка какая быть должна!
– Храбростью в сече обиду учиненную искупи, тогда прощу, – пообещал Егор.
– Так нет войны-то, княже! – развел руками Угрюм. – Как искупать?
– Коли так, послезавтра в поход выступаем! – объявил Вожников. – Заканчивай с гуляньем, други, снаряжайтесь в дорогу.
Ватажники встретили известие новыми криками восторга и наконец-то потянулись к воротам – обмывать важное известие и готовиться к походу.
– На кого хоть собираешься идти, супруг мой? – спросила Елена, когда Егор поднялся на крыльцо. – Открой тайну.
– Хоть на черта, хоть на дьявола, куда угодно, только подальше отсюда. Если они покуролесят еще неделю, то разнесут нам весь город и в озеро сверху опрокинут. В походе с пьянкой будет попроще, сильно не загуляешь. А коли и гульнешь, так хоть не дома. Не нам зубы выбитые считать и заборы опрокинутые править. Какая-никакая, а польза… Хотя нет, знаю! – спохватился атаман. – Ты же мне сама про ярлык сказала… Значит, Галицкое княжество теперь мое? Вот туда и пойду.
Довольный собой, Егор тряхнул кулаками, наклонился к жене и поцеловал:
– Я ненадолго отлучусь. Предупрежу Кривобока, что месяц-другой в отъезде буду. План работы ему оставлю и задаток на расходы. Глядишь, к возвращению уже будет что в руки взять. Не грусти, я тебя больше всего на свете люблю. Ненадолго разлучимся. – И, уже сбегая по ступеням, крикнул: – Слугам передай, чтобы обоз снаряжали! Теперь у нас каждый час на счету!
Княгиня осталась на крыльце в глубокой задумчивости. Долго смотрела на ворота и стены родового двора, потом вошла в дом. Милана тут же метнулась к госпоже, приняла шубу.
– Эк он от меня сбежать обрадовался, – проворчала Елена. – Прямо сияет, ровно оклады образов на Рождество.
– Ватагу свою подальше увести желает, матушка. Дабы не беспокоила.
– Я слышала, – кивнула княгиня. – Да токмо отговорка сие али причина?
– Кажется мне, матушка, была бы его воля, так князь Егорий и вовсе бы от тебя не отходил!
– Коли так, отчего с собой не зовет?
– Так поход-то ратный! Крови сколько прольется, опасностей сколько случится! Заботится.
– Твои бы слова, да богу в уши, Милана, – вздохнула правительница. – Меня же…
Тут входная дверь распахнулась, в сени стремительным шагом, к какому он привык, ввалился Егор. Резко выдохнул, отряхивая снег с плеч.
– Ты уже вернулся, супруг мой желанный? – вопросительно приподняла брови княгиня.
– Да голова моя дырявая! – в сердцах махнул рукой Вожников. – Противник у меня есть, ярлык у меня есть, армия у меня есть. Пороха у меня нет! Куда я без него полезу?
– Богу в уши… – отчетливо прошептала довольная собой дворовая девка.
Елена улыбнулась, положила ладони мужу на грудь, подтянулась и крепко поцеловала:
– Не бойся милый. Я поеду с тобой и заменю тебе порох.

Пьяный поход

Святые Киприан и Устинья, словно тоже утомленные долгим запоем храбрых воинов, в свой день пришли на помощь Егору и обрушили на землю неожиданный для октября крепкий морозец. Не запредельный, при котором деревья лопаются и птицы на лету замерзают, а просто зимний, прихвативший все водоемы льдом в ладонь толщиной. Для груженых саней прочности такой дороги хватало с избытком.
На рассвете, отстояв заутреню на просторе озера Воже и выслушав наставление отца Никодима о единстве православного люда, о присущем христианам миролюбии и важности покровительства слабым и немощным, почти шеститысячная армия князя Заозерского тронулась в путь, втянулась в устье реки Вондонги и за день дошла до самых истоков, потерянных среди Коростеловских болот. Здесь заночевали, изведя на костры все камыши вокруг, но так толком и не согревшись. С рассветом двинулись дальше, уже по реке Ухтомице, и остановились на ночлег на берегу Кубенского озера. Еще один переход – и новый воинский лагерь встал уже под стенами Кубенского городка, обосновавшегося в устье реки Кубены.
Усадьба князя Дмитрия Васильевича, сына великого князя Ярославского, мало чем отличалась от родовых хором Елены на озере Воже. Земляной вал высотой с двухэтажный дом, частокол поверху, башенки по углам с площадками для лучников да тесовые крыши в глубине двора. Жалкий осколок некогда огромного и могучего удела. Было княжество Великим, а как роздал его Василий сыновьям в наследство, вышли уделы мелкие и никчемные. Что же это за княжество, коли ни одного города в нем нет, земли на полдня пути, да в дружину больше сотни ратников не набрать? С Дмитрием Васильевичем, похоже, даже купцы не считались. Только этим можно объяснить, что, сидя на самом оживленном водном пути, возле знаменитого Славянского волока, князь так и не смог ни крепости добротной для себя возвести, ни люда торгового рядом посадить. Видать, пошлину за проход никто не платил. Посылали купцы мытарей куда подальше, пользовались озером, как своим. Подкрепить же свое требование силой князь не мог. Если у купца на ладье судовой рати больше, чем у княжества дружины… Скажи спасибо, коли самого податью не обложит.
При появлении чужого воинства местные витязи храбро затворили ворота и выставили на башни еще по паре лучников. Причем сделали это столь быстро, что часть смердов, живущих во дворах у реки, не успели скрыться в крепости и попытались убежать в лес. Однако высланные Егором дозоры быстро догнали их по следам и повязали.
Привычные к походам ватажники сноровисто разбили лагерь, составив возки и сани в широкий круг, под прикрытием которого соорудили несколько полотняных навесов для лошадей и около полусотни татарских юрт для себя. Ничего более удобного для кочевой жизни никому еще придумать не удалось – русские люди знали это очень хорошо, опыт походов в степи имели немалый.
Княжеская юрта отличалась от прочих несколькими атласными клиньями на крыше, сходящимися к макушке, чтобы сразу было видно, где находится воевода, и тем, что внутреннее пространство было разделено на несколько частей парусиновыми полотнищами. Изначально задумывалось просто отделить княжескую опочивальню, сундуки с казной и прикрыть место отдыха для служанок, но получилось, что возле очага образовалась просторная горница правильной прямоугольной формы.
Угрюм приволок пленников уже после того, как дворня выгрузила припасы в княжескую юрту, спрыгнул с седла, скинул веревку с луки, толкнул мужиков на кошму у порога походного дома, прихлопнул плетью себе по сапогу:
– Вот, княже! Убечь хотели. Че с ними делать?
– А чего делать? – Егор прошелся перед понурыми смердами в старых истрепанных кафтанах. Трое были в возрасте, бородатые, с морщинистыми лицами, еще двое – совсем молодыми мальчишками. – Мы же не воевать сюда пришли. Так, по-соседски, заехали мимоходом. Чего бежали-то, селяне?
– Кто вас знает, с добром али с мечом? – ответил седобородый пленник. – Голова-то одна. Ее поперва лучше спрятать, а уж потом и смотреть.
– Кабы голова была, вы бы уже рыбу свою путникам усталым несли, пиво предлагали. Глядишь, серебра бы лишнего получили по случаю. А самые умные так уже в закуп бы попросились. В холопах, чай, не в драных кафтанах, а в зипунах нарядных ходили бы. Не в лаптях, а в сапогах яловых. У меня в дружине каждому человеку рады. И смерду обычному, и сыну боярскому. Каждого готовы в люди вывести.
Вожников прошелся перед пленниками еще раз и кивнул:
– Отпусти их, Угрюм.
Ватажник, недовольно нахмурившись, приказ выполнил, а когда смерды убежали, спросил:
– Нечто мы тебе уже не по нраву, атаман, коли холопов и детей боярских на службу зазываешь?
– А ты в бояре пойдешь, Угрюм? – ответил вопросом на вопрос Егор.
Воин крякнул, поднял ворот тулупа, потер им щеку. Подергал себя за бороду, сунул плеть за пояс, махнул было рукой – и тут же покачал головой:
– Не, княже, не пойду. За уважение, конечно, спасибо, да токмо какой из меня боярин? Я вольным днем выпить люблю да брюхом кверху поваляться, баб потискать. А невольным – так и сабелькой помахать завсегда согласен. У меня о дне завтрашнем заботы нет, и страха потому нету. Сегодня сыт, пьян, в том и счастье. Завтра коли на пику насадят – на то божья воля. Вдов-сирот не оставлю, добра за душой никакого. Оттого и жизнь беззаботна. Боярину же всякий миг за землю свою думать надо, детей кормить, смердов стеречь, да еще и службу исполнять. А коли недород? А подати? А торги? Не, не серчай, атаман, не пойду. Мое место на банке гребной, да чтобы ветер свежий, да сабля острая в руке. Грядки же копать да горшки в погребе считать – это не мое.
– Вот видишь, не твое, – кивнул Вожников. – А как правителю без бояр? Я же не могу един за всеми землями уследить, со всеми городами управиться, все дороги залатать, все десятины перемерить? Кто-то на местах сидеть должен, за порядком следить, о доходах и расходах заботиться.
– Никита Кривонос, мыслю, согласится, – опять подергал себя за бороду Угрюм. – Заматерел он ныне. К гулянке не тянется, солидность на себя напускает. В Орде к хану ходил – так смотрелся, ако князь! И речи вел с гонором, и решал все толково. Ванька Карбасов тоже деревеньку мечтал прикупить. Так отчего ему в детях боярских и не сидеть? Еще, может статься, кое-кто от вольности устал, нагулялся.
– Кто нагулялся, пусть не уходит с серебром накопленным, а мне о желании таком сказывает. Запомню и землю при первом случае от имени своего отпишу, – сказал Егор. – Пока же средь друзей своих пару сотен хороших воинов выбери да службу сторожевую устрой. Чтобы войско пиво могло без опаски на веселье переводить.
– Почему я, атаман?! – возмутился Угрюм. – Я с утра в дозоре!
– Ты что, забыл? На ближайший год ты мой единственный однозначно трезвый воин, – подмигнул ему Егор и ушел в юрту.
Увидел, как у очага хлопочут Милана и иноземная невольница, пытаясь установить треногу, вздохнул, отогнал глупых женщин, разобрался с согнувшимися в санях опорами, нащипал топориком лучины, запалил. Взглянул на девку:
– Ну, чего таращишься? Иди, снега чистого нагреби, пока не затоптали!
Милана подхватилась, выскочила из юрты и почти сразу вернулась с тяжелым котлом, полным воды.
– Мужики там прорубь вырубили, – пояснила она.
– Давай помогу… – Вожников подсобил ей пристроить емкость над огнем, подбросил дров.
Девка жестом подозвала «немку», сунула ей нож и показала, что нужно резать мерзлую ветчину, сама взялась за лук, засыпала его в котел вместе с гречкой…
Все делалось споро, работа-то привычная. Конечно, предыдущими вечерами путники обходились взятыми в дорогу пирогами и не тратили время на юрты, но ведь не в первый раз в дороге, каждому его обязанности известны. Не прошло и получаса, как неподалеку от очага лежала груда поленьев, чтобы на всю ночь хватило; в котле доходила ароматная каша с ветчиной, сдобренная луком, базиликом и укропом, за очагом стоял стол на резных ножках и два кресла. Слуги поставили на столешницу серебряный кувшин тонкой чеканки, два золотых кубка, две тарелки.
– Готово, княгиня! – наконец решила Милана.
По ее команде двое пареньков сняли котел и переставили на кошму. Служанка перемешала кашу в последний раз, ткнула пальцем на молодую девку:
– Озяба, как сядут, вина сразу наливай, не забудь.
– Да, матушка, – послушно склонилась перед ней недавно взятая в прислугу девушка.
Колыхнулся правый полог, к столу вышли князь и княгиня: Егор в синей ферязи с бобровой оторочкой, Елена в тяжелом бархатном платье с собольей душегрейкой и в высоком кокошнике. Сели. Озяба кинулась наливать вино, но руки ее вдруг затряслись, и Милана, решительно взяв кувшин и отодвинув неопытную девку, наполнила кубки сама.
– Федьки так и нет, – мрачно произнесла Елена.
– К вечеру прибежит, верно говорю, – пообещала Милана.
– А сейчас что? Темень за пологом какая, ночь, поди, давно.
– Прибежит… – Служанка забрала тарелки, щедрою рукою наполнила кашей, поставила на стол.
Дочь индийского ювелира, испуганно охнув, вскинула ладонь к губам.
– Чего это с ней? – поинтересовался Вожников.
– А кто ее, немку, знает? – пожала плечами Милана и склонилась в поклоне: – Кушайте на здоровье.
Остальная дворня тоже приступила к еде, но куда менее торжественно: они просто окружили котел и заработали ложками, благо у каждого имелась своя.
– Ой, хорошо! – Опустошив тарелку, князь допил вино, откинулся на спинку: – Сразу в сон потянуло. Идем, милая, перина заждалась. Милана, дежурного оставь за огнем следить. А то ночью дуба дадим.
– Слушаю, княже, – кивнула девка, обежала остальных слуг глазами, указала пальцем на самую бестолковую: – Значит, так, Немка. Надеюсь, хотя бы дрова подбрасывать у тебя ума хватит? – Она показала на дрова, на догорающие угли. – Поняла?
Та кивнула, взяла несколько поленьев, бросила в очаг.
– Ну, слава Богу, хоть какая-то польза! Тогда остальные – спать.
Вскоре Манджуша осталась одна. Она добавила в огонь еще несколько поленьев и села перед пламенем, поджав под себя ноги и открыв ладони небу. Сделала глубокий вдох и отверзла душу, что есть силы умоляя веселого Ганешу вразумить ее, как выжить в этом мире безумия, где ремесленник из касты шудр добровольно унижается до женской работы с очагом, а потом нежданно садится за один стол с властительницей людей и земель – и никто не карает его беспощадной рукой закона; где высшая каста ест мясо и прикасается к трапезе, приготовленной, или, вернее – оскверненной руками слуг, руками шудр и неприкасаемых. В месте, где рабы смешивают карму с браминами, а брамины – со слугами, ибо употребление общей пищи с кем бы то ни было ведет к перерождению в форме низшего существа, впитавшего светлую энергию более развитых созданий. Она знала, что грехи прошлого воплощения, испорченная распутством предыдущей жизни карма привели ее в мир грязных дикарей. Но Манджуша никогда не подозревала, что бездуховность, распутство и недоразвитость могут доходить до такого беспросветного кошмара!
Лучше бы отец продал ее в проститутки ваддарам ! Они осквернили бы только тело, но карма очистилась бы искуплением и завершилась более счастливым воплощением. В этой же бездне порока она обречена потерять всякую надежду на будущее.

* * *

Федька появился только под утро, в изрядном подпитии, но чистый. Скорее всего потому, что среди льда и снега выпачкаться было просто негде – судя по намокшему во многих местах кафтану, ночью он где-то повалялся.
– Боя-а-арин, – оглядев его, презрительно протянула княгиня. – Ладно, коли пришел, возьми человек десять дружков своих для солидности и к Кубенскому городку сходи. Скажи страже тамошней, что князь Егорий Заозерский с супругой, в княжество Галицкое проезжая, князя Дмитрия Васильевича с супругой к обеду приглашают.
Паренек молчал, и вместо него заговорила Милана:
– Исполнит все в точности, матушка! – Девка за руку уволокла миленка из юрты.
– Что там? – спросил из-за занавеси залежавшийся в постели Егор.
– Твоя дружина пьет, атаман. Токмо рази это новость?
– Так мы хоть и в походе, Леночка, да все же не в ратном. «Боевые» я им не плачу, посему и дисциплины требовать не вправе. Мы вроде как на прогулке, получается. Иди лучше ко мне! Одному холодно.
– Да ведь только что согревала!
– Не помню такого. Холодно!
– Экий ты ненасытный! Опять из-за тебя платье снимать… – пробурчала княгиня, однако на губах ее появилась довольная улыбка.
Три перехода, во время которых путники не тратили время на установку юрт и спали на попонах, кошмах и шкурах, в санях и возках, дали супругам, оказавшимся наконец-то в нормальной постели, право на лишний отдых, и потому из-за полога они выбрались только к полудню. Дворня под присмотром Миланы уже накрывала пиршественный стол, таская лотки с запеченной рыбой и мясом, вертела с зячьими почками и крохотными рябчиками, раскладывая щедро нарезанную буженину и жирные куски жареной баранины, выставляя кубки, блюда и кувшины с вином.
Посмотрев на бестолково мельтешащую среди служанок невольницу, больше мешающую, чем приносящую пользу, Елена подозвала Милану:
– Немку в ее наряд обратно переодень. Хочу князя Кубенского диковинкой удивить. Он о таких девках, мыслю, и не слышал.
– Прости, матушка, да токмо тряпки ее на Воже остались, – виновато развела руками служанка.
– Ну, так придумай чего-нибудь! Татарскую одежку дай, али сама пусть чего выберет. Сообразит хоть, чего от нее требуют?
– Сообразит. Немая, но старательная…
Танец иноземки, закутанной понизу в атласную ткань, а сверху – в полупрозрачный легкий голубой сатин, с золотой серьгой в носу и большими сверкающими бусами из разноцветного бисера, ее огромные черные глаза, алые губы и длинные распущенные волосы и вправду заставили гостей восхищенно вскидывать руки и изумляться ловкости танцовщицы, что ухитрялась не путаться в ниспадающих разноцветных отрезах и при этом совершать странные, непривычные движения телом, руками и головой.
– Прямо чудо из чудес, хозяюшка! – восхитился Дмитрий Васильевич. – Видать, далеко рати твои хаживают, коли невольницы столь диковинные в полон попались!
Прямо к Егору Вожникову он подчеркнуто не обращался, вроде бы даже и не замечал. Ни он сам, ни трое его сыновей, которых князь Кубенский привел к обеду вместо супруги, отговорившись ее отъездом. И понятно почему: атаман был в его понимании безродным выскочкой, жалким смердом – пусть и с огромной армией. Другое дело – княгиня Елена Заозерская, род которой уходил в глубину веков. Общаться с ней князь Дмитрий Кубенский не брезговал.
Гости не только посматривали на хозяина свысока, они и выглядели, как сошедшие с картинок русские витязи: расшитые цветами валенки, синие и зеленые шаровары, судя по пухлости – меховые, стеганые поддоспешники, обшитые атласом и подбитые соболями, бобровые шапки, окладистые курчавые бороды. На плечах – суконные плащи, отороченные горностаем, на поясах – мечи с отделанными самоцветами рукоятями. Рядом с ними Егор в обычном зипуне, пусть и с золотыми шнурами по швам, в серых сапогах да лисьей ушанке казался выползшим из подвала ярыгой . Вожников не обижался. Показушное бахвальство хозяев крохотного дворика перед атаманом армии в несколько тысяч мечей его скорее забавляло.
– Ныне опять в края дальние путь держишь, хозяюшка, али недалече дела нашлись? – продолжил свою мысль Дмитрий Васильевич и опрокинул кубок в рот.
Выглядел князь Кубенский лет на сорок и рядом с Федором, Семеном и Андреем Кубенскими смотрелся скорее братом, нежели отцом. И даже не старшим. Все-таки бороды здорово скрывали возраст, особенно если шапка глубоко надвинута на лоб. Только нос и глаза видны.
– Ныне нам с супругом моим любимым надобно дела домашние в порядок привести, покамест не до поездок. – Елена открыла стоявшую рядом на раскладной скамейке шкатулку, извлекла из нее свиток желтой рыхлой бумаги, положила рядом со своим кубком. – Сим ярлыком хан Темюр, великий хан татарской Орды и подвластных ей улусов, даровал мужу моему, князю Егорию Заозерскому, земли заволочные в вечное и безраздельное владение.
Один из сыновей Дмитрия Васильевича вскочил, схватившись за оголовье меча, другой сглотнул, не прожевав, заячью почку. Остальные гости просто вздрогнули.
– Ярлык как один выписали, так и другой написать могут! – горячо выкрикнул вскочивший княжич, расстегнул ворот поддоспешника и сбил шапку на затылок. Похоже, это был самый младший, Семен.
– Это вряд ли, – наконец вступил в разговор Вожников. – Я ныне вместо хана Темюра в Орде в правители царицу Айгиль посадил. Она сей ярлык первым делом за законный признала.
– У ханши на столе не столь прочное положение, чтобы ссориться с единственным союзником, – добавила княгиня и дала невольнице знак остановиться.
Немка замерла, а потом устремилась к столу, наполнила опустевшие кубки, забрала лоток из-под рыбы и блюдо, на котором почти не осталось ветчины, с поклоном ушла.
– Тебе не о чем беспокоиться, князь, – откинулся с золотым бокалом на спинку кресла Егор. – Мы же соседи, отношения у нас добрые, я их ценю. Посему отбирать ничего не собираюсь. Более того, хоть сейчас грамоту готов составить, что права на удел Кубенский за тобой признаю и за детьми твоими. И в знак благожелательности своей готов дать тебе отсрочку в уплате выхода сроком на три года, а также мытников своих не присылать вовсе.
– Сиречь, сказываешь, податями меня обложить хочешь? – Гость хлопнул ладонью по столу и поднялся. – Я свое княжество от отца получил и никому отродясь за вольность свою не отчитывался! Не ты меня на стол ставил, не тебе и дани требовать!
– Отец твой, Дмитрий Васильевич, у Москвы в служилых князьях ходил и воли своей не имел, – тихо напомнила княгиня. – Брат твой Иван, великий князь Ярославский, по воле Василия Московского послушно на Нижний Новгород хаживал кровь свою за прихоти чужие проливать . Муж же мой ту Москву позапрошлым летом взял и за своеволие наказал изрядно. Посему тебе, княже, крепко подумать надобно, кто надежнее будущее рода твоего подтвердит: брат твой безвольный, Василий, в Москве без ратей запертый, али муж мой, право которого ярлыком ханским и войском храбрым обеспечено.
– Сядь, княже, – посоветовал Егор. – Ныне судьба не токмо твоя, но и детей твоих, всего рода решается. Я человек не новгородский, не московский и не вожский. Я русский, и для меня вся земля русская своя, от морей Каспийского и Черного до океана Ледовитого. И люди здесь для меня все свои, лишней крови проливать не хочу. Посему желаю достоинство твое сохранить и покой в княжестве твоем. Креста мне на верность целовать не заставлю, звание твое громкое за тобой и сыновьями оставлю, за сохранность рубежей мечом своим поручусь. Ты же, князь, младшим детям боярским из свого княжества не мешай в войско мое записываться. Они ведь молоды, у них вся жизнь впереди. Им славы хочется, богатства, поместий больших и богатых. Зачем удальцам храбрым судьбу ломать? Они ведь не токмо за меня, они и за твой покой сражаться будут. А я им за то землю дам.
– Земли у меня у самого хватает, – не садясь, угрюмо сказал князь Кубенский. – Поболее, чем у тебя на Воже имеется. Да токмо что от нее проку, коли леса лишь да болота окрест? Боярам земля со смердами нужна. С пахарями, деревнями, наделами.
– А я места хорошие знаю, – широко улыбнулся Егор. – Там кормлений на всех хватит. И боярам, и князьям. У тебя, вижу, славные сыновья выросли. Трое. Коли княжество свое на три удела поделишь, что от него останется? Да и муж ты, вижу, крепкий, здоровый, у тебя еще вся жизнь впереди. Что их ждет? И когда? Я же за службу честную да за доблесть ратную так бы наградил, что богаче тебя, Дмитрий Васильевич, каждый станет!
– Никогда князья Кубенские, потомки великих князей ярославских, татю безродному под руку не встанут! – резко заявил княжич Семен, продолжая тискать оголовье меча.
– А ты ко мне под руку встань, – предложила ему Елена. – Чай, мой-то род никак твоего не захудалее, от одного колена счет ведем.
– Бабе кланяться?
– А ты матери своей скажи, что она поклона твоего недостойна, – резко сказала княгиня. – Посмеешь?
Княжич, не ожидавший столь быстрой и решительной отповеди, стушевался и ответа не нашел. Тем более что его отец неожиданно сел за стол и осушил налитый ему кубок.
– Гладко сказываешь, князь Егорий, много сулишь, – сказал Дмитрий Васильевич. – Да так ли оно на деле-то? Про участие твое в делах летних, что в Диком поле творились, я слыхивал и про набег на Москву знаю. Так ведь ты прибежал-убежал, а Василий Дмитриевич как на столе сидел, так и остался. Хана Темюра ты скинул – ан хан Джелал-ад-Дин от тебя ушел. Старшинство же в Орде у него, а не у царицы твоей, и союзников имеется преизрядно.
– Да! – довольно кивнул за его спиной княжич Семен.
– Посему такое будет мое слово…
Скользнувшая от парусинового полога танцовщица взяла кувшин, наполнила его кубок, бесшумно исчезла. Князь Кубенский приподнял брови, улыбнулся:
– Снисходя к долгому добрососедству нашему с отцом княгини Елены, дам я слово, что на призыв выступить супротив тебя не откликнусь, кто бы в поход ни позвал. Большего не проси. Ну а коли из детей боярских кто удачи поискать пожелает, славы и кормлений, так они у меня на цепи не сидят. Пусть отъезжают, обиды держать не стану. Хорошее у тебя вино. И невольницы забавные. Теперь моя очередь тебя в гости звать. Как оказия случится, жди гонцов…
Дмитрий Васильевич решительно поднялся, коротко поклонился хозяевам и отправился к близкому городку. Его сыновья поспешили следом.
– Видишь, милая, сделали все по-твоему, – глядя им вслед, накрыл своей ладонью руку жены Егор. – Ну и что это дало? Надо было ворота тараном высадить, князя турнуть да наместника посадить. И проще, и надежнее.
– Обожди, Егорушка. Еще не вечер.
Однако вечером ничего не произошло. Равно как и на второй день, и на третий. На рассвете четвертого армия свернула лагерь и двинулась дальше, к истоку Сухоны и далее по ней. Через два перехода ватажники вышли к Вологде. Древний богатый город встретил их запертыми воротами и…
Лотками и навесами, вынесенными к самому берегу реки. Слухи о пути и целях заозерцев, похоже, успели добраться сюда еще позавчера, а потому местные купцы, пекари, мясники и пивовары поспешили воспользоваться случаем и выставить угощение для богатых путников. На всякий случай вологодские торговцы притащили и одежду, и обувку, и оружие – мало ли кому что понадобится? Здесь оказались даже возки с печками, где воинам предлагалось согреться, выпить и расслабиться со всеми удобствами.
Вожников позволил ватаге два дня отдохнуть, после чего повел их дальше по Сухоне, по ровной ледяной дороге, уже даже не похрустывающей под весом людей и саней. По Векшеньге повернул направо, на зимник. Соль – товар ходовой и всесезонный, а поэтому к Соли-Галицкой дорога шла широкая и накатанная. Чай, не один десяток саней по ней за день прокатывался. Заблудиться было трудно даже без проводников. Один переход – и армия, обогнув по тракту обширную незамерзающую топь, вышла к брошенным на произвол судьбы обширным амбарам и бревенчатым солеварильницам: огромным, в три этажа высотой и полста шагов в длину, с закопченными окнами наверху. Видать, дым выпускали наружу прямо через них.
Пустыми были и деревеньки на пути ватажников, и постоялые дворы окрест города. Дворов стояло много – все же место торговое, оживленное, иным купцам подолгу потребный груз ждать приходилось, а жить где-то надо. Да и просто после дороги баньку принять, отдохнуть на мягкой постели.
Город, стоявший на правом берегу реки Костромы, отгородился от гостей высоким, этак сажен в пять, земляным валом, поверх которого тянулись темные и порядком обветшавшие бревенчатые стены примерно той же высоты. С башнями горожане пожадничали – их было всего пять на крепость. И это при размерах укрепления примерно пять сотен шагов в окружности. Пушечных бойниц не имелось даже возле ворот, лучников Егор тоже не заметил, а потому без опаски подъехал почти к самому поднятому мосту и крикнул:
– Что же вы так гостей встречаете, галичане?! Ни домов натопленных, ни столов накрытых?
– Незваный гость хуже татарина! – отозвались с привратной башни.
– Коли гость пришел, галичане, что есть в печи, все на стол мечи! Так у нас на Руси положено!
– На штурм пойдешь, так и угостим от души, не сомневайся!
– Ну, смотрите сами! У меня через час-другой войско-то подтянется, отдохнуть захочет. Коли хозяева дворов постоялых их накормят, напоят да приютят – во дворах остановимся, да еще и за постой заплатим. А коли не выпустите кабатчиков – в городе заночуем, попомните мое слово!
Вожников поворотил коня, поехал к обозу, что медленно сворачивался в круг на левом берегу Костромы. Выгонят горожане хозяев, не выгонят – а все едино столько возков на дворах не поместится, понадобится лагерь ратный.
Однако жители Соли-Галицкой сделали правильный выбор: с отчаянным скрипом бревенчатый помост опустился через ров, ворота отворились, из них выехало несколько высоко груженных возков.
– У кого лучший постоялый двор в округе? – тут же повернул к ним Егор.
– У меня! – ответил первый возничий, одетый, однако, бедно, в поеденном молью треухе и дырявом тулупе.
– Неправда твоя, мой самый лучший! – заорали в ответ из ворот. – У тебя баня черная и печь на кухне коптит!
– Сам ты коптишь, Никифор! – развернулся назад мужик. – О прошлом годе выбелены, ни единой сажинки нигде не проступило!
– Так ты каженный день мажешь! У тебя кадка с мелом прямо у топки стоит!
– А ну, хватит! – отмахнулся Егор. – То вас не дозовешься, то не отбиться. Ты первый, у тебя с женой и дворней и остановлюсь! Скажешь всем, что уже занято. Баню давай топи, да ужин нам организуй с медом хмельным. У вас, сказывают, самый сладкий.
– Лешка, Лешка! – невесть кому закричал мужик, крутя головой. – Не слышишь, что ли? Беги, затапливай!
Увидев, что кабатчиков не бьют, горожане осмелели, снова открыли ворота, выпустив к постоялым дворам еще с полсотни возков с припасами, спрятанными было от набега. Потом вслед за возками побежали работники и даже бабы. Потом понадобилось что-то еще – и когда к Соли-Галицкой подтянулись основные силы заозерской рати, крепость уже стояла с распахнутыми настежь воротами, а стража отставила копья и щиты к стенам, прогуливаясь возле моста налегке.
Егор от соблазна войти в город удержался. Узнал у одного из бегущих с бурдюками смердов, что князя здесь нет, и махнул рукой, даже воеводу на разговор звать не стал. Сходил только к солеварням, полюбопытствовал, как все работает. Но ничего, кроме банальных сковородок и скребков, не увидел. Разве только размеры и у того, и у другого измерялись в саженях – целого верблюда целиком зажарить можно, а опосля, пригорелого, соскоблить.
На выходе из солеварни князя перехватил Угрюм, поклонился с седла, приложив руку к груди:
– Дозволь на сход тебя пригласить, атаман. Люди расспросить тебя желают.
– Сход? Почему не знаю? – Егор поднялся в седло своего скакуна. – Кто созывал?
– Да не понадобилось, атаман, – пристроился стремя к стремени ватажник. – Ты же спрашивал, кто из ушкуйников на землю осесть подумывает? Ну, так вышло, серебро они копят, не прогуливают. Оттого и пьют меньше, и службу лучше несут…
– Короче, именно их ты к себе в дозорные сотни и собрал, – понял его мысль князь. – И в чем трудность?
– Нет трудности, атаман. И ясности тоже. Хотят про землю понять, о чем ты сказывал…
Ватажники, что намеревались оставить его дружину, были, понятное дело, уже в возрасте, почти все четвертый десяток разменивали. Плечистые бородачи в стеганых и войлочных поддоспешниках, некоторые даже в кольчугах. Хорошие шаровары, добротные сапоги, дорогие шапки. Каков характер, такова и одежда. Люди думали о будущем, строили планы, копили деньги – и выглядели, знамо, солиднее, нежели гуляки, живущие одним днем. Собрались «куркули» возле составленного в круг обоза, будучи одновременно и его охраной, и обитателями.
– Тут нам Угрюм сказывал, княже, – не стал тянуть воин в наброшенном поверх кольчуги тулупе, рыжебородый, с бритой наголо макушкой, прикрытой войлочной тюбетейкой, – что намерен ты желающим землю нарезать. Мысль сия нам доброй кажется, однако же обществу интересно, где сие задумано? Не первый день гадаем, но разрешить эту загадку не получается. От сего и беспокойство.
– Понятно, други, – спешился Вожников. То, что остепенившиеся разбойники звали его князем, было многообещающе. Однако, к стыду своему, никого из возможных бояр по имени Егор не знал. Прошли те времена, когда под его рукой две сотни бойцов ходило. В шеститысячной армии каждого в лицо не упомнишь. – Вы со мною не один раз в походах были и хорошо знаете, как они обычно случаются. Налетели на чужой удел, объяснили, кто под солнцем самый главный, собрали свою дань и уплыли. В местах покоренных не задерживаемся. Кто в них правит, кто людьми повелевает и законы устанавливает, то от нас не зависит. А сие неправильно. Земля, на которую нога русская ступила, должна и впредь навеки нашей оставаться. Посему полагаю я отныне укрепляться там, где смог доказать свою силу. Укрепляться же можно только одним способом: своих людей на месте оставлять. Знаю, далеко не все там будут вам рады. Но ведь и вы все далеко не овечки. Постоять за себя сможете. Наделы же, что вы получите от меня, будут куда как больше тех, что вы за скопленное серебро купить сможете, за то ручаюсь твердо. И на жизнь хватит, и на слуг, и холопов собственных набрать.
– За такие наделы, княже, ты службу потребуешь, – задумчиво сказал рыжебородый.
– Насильно мил не будешь, – пожал плечами Егор. – Коли кто желает остаток жизни на печи лежать, тому, знамо дело, лучше всего где-нибудь в Заволочье избушку прикупить али двор постоялый да и коротать деньки в покое и сытости. Однако же, если у кого на примете девица имеется и в плане детишек завести, то о них подумайте. Ваша служба для них званием боярским обернется да наследством богатым. Кем вы внуков своих и правнуков видеть хотите – смердами простыми или боярами родовитыми? Любой знатный род именно с этого, с надела первого, начинается.
– Сказывал же, не так просто сие обернется! – произнес кто-то слева.
– А ты хотел и на елку влезть, и штаны не ободрать? – тут же ответили ему, по толпе мужчин прокатился смешок.
– Воевали вы храбро, право свое на отдых заслужили, посему неволить никого не буду, и обиды держать не стану. Желает кто забыть про жизнь буйную и веселую, так тому и быть. А коли кто готов ради детей еще мечом послужить да избранницу свою поместьем обширным поразить, буду рад тех и впредь сотоварищами называть и в рядах дружины своей видеть.
Егор прижал ладонь к груди, взял коня под уздцы и пошел к постоялому двору. Говорить больше было нечего, оставалось только ждать выбора этих заматеревших в набегах воинов.
Ватага кутила возле Соли-Галицкой три дня, оставив ее после себя целой и невредимой, порядком обогатившейся и хорошо знающей, кто является хозяином их земель, княжества Галицкого и всего Заволочья согласно ханскому ярлыку. Причем новый правитель обрел среди местных жителей немало искренних сторонников.
Один день дальше по Костроме, еще переход вверх по Вексе, и заозерское войско вышло на лед обширного Галицкого озера, на высоком берегу которого и раскинулась столица здешних земель.
Как и достойно высокому званию, Галич издалека ослеплял путников множеством золотых куполов и белоснежных звонниц, поражал размерами, манил стоящими вдоль берегов баньками, причалами, дымами из сотен труб, словно говоря: «Идите сюда, здесь тепло, свежо и сытно». При всем своем броском богатстве, стены город имел деревянные – однако с башнями через каждые полста шагов и тремя воротами только со стороны озера, причем в привратных башнях через бойницы наружу грозно выглядывали черные зевы бронзовых тюфяков.
Слухи явственно обгоняли гуляющую по зимним дорогам армию – в этот раз из окрестных деревень никто не убегал, добро и припасы не прятал, а постоялые дворы не то что не были брошены, их хозяева вроде даже наняли дополнительных слуг и прикупили вина и припасов. Однако Егор велел поставить напротив центральных ворот свою юрту. Он хотел не гостевать, а иметь здесь свой дом. Место, где он был безусловным хозяином.
Поутру к воротам Галича отправился Федька, на этот раз в сопровождении полусотни хорошо одетых ратников из дисциплинированных сотен Угрюма. Вернулся боярин через час, вошел в юрту, виновато развел руками:
– Прости, княже, но Юрий Дмитриевич не желает принимать твое приглашение. Он сказывает, что он в здешних землях хозяин, и потому это тебя с супругой у себя принять желает, в своих хоромах и за своим столом.
– Желает или приглашает? – строго переспросила Елена. Она за занавесью примеряла новое платье, богато отороченное мехами. Самое подходящее для прогулок по холодным зимним палатам. Они, известное дело, только у печей теплые. А за дверь выйдешь – иной раз и стены с инеем.
– Приглашает, – после некоторого колебания ответил Федька.
– Уверен?! – Княгиня откинула полотнище, вышла на свет. – Коли приглашает, то можно и согласиться. Коли желает, то сие уже оскорбление, нам его желанию подчиняться позор, за такие слова впору пушки к воротам выкатывать.
– Приглашает! Точно приглашает. А что ждет, так это он завтра к обеду звал.
– Ждет, приглашает или желает?! – возмутилась Елена. – Ты насмешки чинить удумал?
– Князь Галицкий Юрий сказывал, что как хозяин города и окрестных земель он приглашает гостью свою княгиню Елену Заозерскую с супругом к себе на пир завтра перед полуднем! – выпалил юный боярин.
– Так бы сразу. Коли так, хватит времени, чтобы нашить самоцветы. Ступай. Будь готов завтра с утра составить нам свиту.
Новое платье удалось на славу: бирюзовое персидское сукно тонкой выделки, ленты соболиного меха над плечами, пышные рукава, усыпанный рубинами, сапфирами и жемчугом матерчатый клин, углом сходящийся через высокую грудь к животу, широкий янтарный пояс, от которого расходилась складками длинная юбка с атласными вставками. В накинутом поверх этой роскоши, подбитом песцами плаще Елена была диво как хороша.
В открытые городские ворота они въехали на конях, однако перед воротами детинца спешились и вошли на тесный двор. Впрочем, и хозяева встретили их с уважением, спустившись навстречу до нижних ступеней крыльца. Княгиня Анастасия с легким поклоном подала Егору большой серебряный ковш:
– Рады видеть вас, гости дорогие. Вот, испейте сбитня с дороги. Лучше нет удовольствия, чем горячее на морозе пить.
Вожников, уже ученый правилам и традициям, принял угощение двумя руками, выпил до дна. Перевернул, показывая, что не осталось ни капли.
– Благодарствую за угощение, хозяюшка. – Егор с поклоном вернул ковш.
– Разве это угощение? – улыбнулась княгиня. – Настоящее угощение в верхнем тереме нас ждет. К столу идите, гости дорогие, а то уж заждались.
Обширный стол с самыми изысканными яствами был накрыт и вправду в тереме – в просторных светлых палатах над воротами, частые бойницы которых ныне закрывались стеклянными витражами в свинцовых рамах. Высший шик, доказывающий богатство хозяина, и одновременно – хитрая экономия. Витраж можно набрать из любых осколков, а стекло в этом мире дорого. Каждый кусочек на счету.
Егора несколько удивило выбранное для пира место, а также то, что за большим столом имелось всего четыре кресла. Обычно хозяева если уж закатывали пир – то всех бояр и сотников на него созывали. Да и горницы во дворце были куда удобнее. Здесь же вместо печей – жаровни по углам, слуги через узкие боевые двери с подносами еле протискиваются, все блюда остывают буквально на глазах, подергиваясь сальной жирной корочкой. Запеченная целиком белуга, молодой вепрь на подносе, многочисленные лотки с заливным, копченостями, соленьями, запеканками и маринадами – все становилось не столько угощением, сколько красивой декорацией.
В кои веки Вожников добрым словом попомнил требование жены надеть тяжелую парадную шубу, а не набрасывать на плечи суконный плащ с бобровым воротником. Разоблачиться здесь ему совсем не хотелось.
Слуги князя Галицкого проводили гостей к столу, предупредительно отодвинули кресла, наполнили бокалы.
– Угощайтесь, прошу вас, – предложила княгиня Галицкая. – Чем Бог послал, тем и рады.
– Благодарствую, хозяюшка, – кивнул Егор.
Пробовать холодца на морозе ему не хотелось, а ничего горячего он не видел. И потому просто взял кубок и откинулся на спинку кресла.
– Давно хотел посмотреть на тебя, лихой удалец, – сказал князь Галицкий, приглаживая рыжую окладистую бороду. Над усами розовел большой рыхлый нос, под густыми бровями поблескивали хитрые голубые глаза. – Быстро ты и ловко развернуться успел. Прямо как я в детстве. Помню, маленьким точно так же развлекался.
– Лиха беда начало, – скромно потупился Егор.
– Давай выпьем за крепость мечей наших, атаман новгородский, – предложил князь.
Вожников согласно поднял свой кубок, поднес к губам.
– И когда ты собирался сказать мне про ордынский ярлык на Галицкое княжество?
От неожиданности Егор чуть не подавился вином, закашлялся, захрипел. Юрий Дмитриевич рассмеялся и хлопнул в ладони. Слуги, поклонившись, быстро оттянулись к дверям, вышли за них и прикрыли за собой створки.
– Памятуя добрососедство наше, княже, – прокашлявшись, выдавил Егор, – я княжество за тобой и наследниками твоими признаю… И даже отсрочку дам на три года… Податям всем… В походы призывать не стану.
– Молчи, атаман-удалец, не мучайся, – еще больше развеселился хозяин города. – Я за тебя сам скажу все то, что ты задумал. Вы, гости дорогие, полагали, что, словам твоим обрадовавшись, я брату своему, князю Московскому, выход платить перестану и в помощи ратной откажу. На тебя кивну и скажу, что по ярлыку все тебе положено. Тебе, понятно, ничего не дам, но зато и Москву без дохода оставлю, себе в казну все спрячу. И посмотрю со стороны, чем ваша распря с Василием Дмитриевичем закончится. Коли он победит, я при княжестве остаюсь. Ты одолеешь – опять же я при своем останусь. Так ты все верхневолжские княжества кругом и объединишь. С каждым поговоришь, посулишь легкой выгоды и, ни единого дружинника не потеряв, ни единой стрелы не выпустив, князя Московского без половины его владений оставишь. Твои-то силы при тебе останутся, а вот для него это будет беда-а… Ну, а после того, как с братом моим управишься, все княжества поволжские ты уже легко под себя подомнешь.
Егор переглянулся с женой. Именно таким их план и был: разделяй и властвуй.
– О-о, конечно же, – обрадовался Юрий Дмитриевич. – Конечно же, княгиня Елена. Ты умница, вся в отца.
– Еще я хотел попросить у тебя порох и безземельных детей боярских, дабы поместьями своей властью наградить, – добавил Егор, чтобы расставить все точки над «и».
– Ты кое-чего забыл, атаман. – Хозяин города прихлебнул вина. – Коли ты моего старшего брата одолеешь, то после смерти его княжество Московское по праву наследному ко мне переходит. В добавление к моим княжествам Галицкому, Звенигородскому и Вятскому. Посему при победе твоей я становлюсь великим князем Всея Руси.
– Я побеждаю, а ты великий князь? – не поверил своим ушам Егор. С надеждой посмотрел на жену.
Елена виновато кивнула.
– И у меня даже сейчас достаточно сил это право отстоять. Но при живом брате делать это, сам понимаешь, глупо. Детей у него нет, стол великокняжеский никуда от меня не уйдет. Зачем понапрасну кровь христианскую проливать? В нужный час москвичи сами призовут.
Егор допил вино, налил себе еще, опрокинул в рот.
– Как ты думаешь, атаман новгородский, отчего за дерзость с ярлыком я тебя прямо в воротах не повесил? – выдержав паузу, поинтересовался князь Юрий.
– У меня десять тысяч ватажников у города, – ответил Вожников, слегка, разумеется, приврав. – Если с наших голов хоть один волос упадет, они твой Галич с землей сровняют. Не смотри, что пьяные, они пьяные только злее.
– Татары пять лет тому приходили, все лето головой в стены бились, да так несолоно хлебавши и ушли, – задумчиво сказал Юрий Дмитриевич. – А ушкуйники без тебя и вовсе осаждать не станут, сразу разбегутся. Какая это рать? Душегубы…
– Не советую обольщаться! – набычился Егор. – Мои ватажники воевать получше многих умеют! Москву брали, Стекольну брали, власть в Орде поменяли…
– Кабы не был ты так ловок, атаман, так и говорить было бы не о чем… – Хозяин разлил по кубкам еще вина. – Но воевать ты и вправду умеешь. Посему теперь я скажу тебе, как ты сможешь мне послужить и как я тебя за службу награжу.
Вожников недовольно нахмурился, но возражать подождал. Узнать чужие планы не мешало.
– Супруга моя обожаемая, Анастасия Юрьевна, – коснулся руки жены галицкий князь, – дочь князя смоленского Юрия Святославича. Подлый князь Витовт его со стола отцовского спихнул, город под себя подмял, гонениям всяческим подвергает, веру православную душит, латинянство богомерзкое насаждает. Уже дважды смоляне супротив Литвы бунтовали и письма слезные постоянно присылают, однако же нет на безбожников управы. Посему по справедливости надобно Смоленское княжество мне под руку передать. Жители тамошние возвращение дочери князя Юрия примут с радостью.
– Какое отношение я имею к Смоленску? – не понял Егор.
– Ох, молодежь, молодежь, – рассмеялся хозяин Галича. – Хитрят, придумывают, в дипломатию играют. А простых и ясных связей не замечают. Ты, атаман, дочь князя Витовта в монастырь запер, союзника его первого, брата моего, разорил и теперь опять супротив Василия козни строишь. Готов поставить свою саблю против швейной иголки, что в ближайшие год-два воевать тебе с Витовтом придется, желаешь ты того или нет. Судьба у тебя такая, и ты ее не обманешь. Ты, коли хочешь помощь мою получить, немедля на кресте поклянешься княжество Смоленское мне в той войне добыть, права мои на стол Московский и великокняжеский признать и урона княжеству моему Звенигородскому в той войне не чинить, а коли учинишь, то весь до полушки возместить.
– Хочешь, чтобы я тебе каштаны из огня таскал? – возмутился Егор.
– В обмен на то я тебе обещаю, – продолжил Юрий Дмитриевич, – признать твой титул княжеский равным князьям Ярославским, и все твои дарственные на земли любым слугам твоим также законными признавать, признать право твое на любые земли, тобой завоеванные. Помимо княжества Смоленского, конечно же. Ставленницу твою в Орде, коли нужда придет, ратной силой от твоего имени обязуюсь поддержать, а также в войну твою супротив Литвы на твоей стороне выступлю. Зельем огненным, коли уж ты его так любишь, и боярскими детьми безземельными тоже тебе помогу. Согласен?
– Да! – первой выдохнула Елена, ради признания родовитости мужа согласная всегда и на все. Или, точнее: ради признания родовитости ее сына и прочих будущих детей. Ибо Егору на мнение окружающих о его происхождении всегда было наплевать. Однако его звание останется их потомкам. И для детей это будет уже очень, очень важно.
– Атаман?
Вожников задумчиво потер подбородок. В хитросплетениях дипломатии он разбирался не очень, его стихией были оружие, походы и сечи. Но выглядело предложение достаточно заманчиво. Брат великого князя был сильным союзником. Потом, конечно же, за старшинство с ним придется повоевать. Но до того времени еще нужно дожить.
– Хорошо, – кивнул Егор. – Я согласен.
– Коли так, брат мой князь Заозерский, предлагаю перейти в главные хоромы и продолжить пир там. – Юрий Дмитриевич поднялся. – Здесь, в тереме, все стены наружные. Посему беседовать здесь, где никто ничего не услышит, хорошо. Но пировать куда приятнее в палатах с печами!
И был пир шумный и веселый, на полных три дня и три ночи, для бояр и знаменитых ушкуйников, с песнями гусляров и танцами иноземки из неведомых краев, с торжественным молебном, после которого князья подписали договор, к коему князь Юрий Дмитриевич привесил свою сургучную печать, и поклялись пред Богом и ликами икон блюсти его честно и безукоризненно до конца своих дней. А потом снова пировали, братались и обещали не жалеть живота своего ради новых друзей.

* * *

От Галича веселая хмельная ватага спустилась до Волги и сделала следующую остановку у Ярославля, княжество вокруг которого стало уже совсем крохотным. Затем направились к княжеству Шуморовскому, остановились на три дня у города Прозоров, от него повернули к княжеству Сицкому. Ватажников нигде уже не боялись. Теперь по сторонам пути их неизменно ждали прилавки со снедью и выпивкой, шатры и юрты, натопленные бани и веселые девки. Князья тоже не прятались, приходили в гости. Едва здешние правители понимали, что могут зажать себе дань за несколько лет, свалив вину на буйного атамана, они моментально соглашались изменить князю Василию, получить жалованные грамоты, поделиться припасами пороха и дать свободу на отъезд худородным боярам.
Как гласит известная поговорка – курочка по зернышку клюет и сыта бывает. В каждом княжестве Москва получала всего по две-три сотни бояр, а в сумме осталась уже без тысячи. С холопами – тысяч без трех-четырех. Серьезная сила. И это не считая Юрия Дмитриевича, что един треть армии приводил. В поле пришлось бы немало кровушки пролить, эти полки останавливая. Здесь же дело одним серебром да пивом обошлось. Причем, может статься, эти воины опосля еще и под знамена князя Заозерского встанут – уже двойная выгода выходила.
Вверх по Шексне ватага дошла до Белого озера, с него отвернула на Ухтомку и всего за один, хотя и длинный, переход вернулась к родному порогу, на озеро Воже. Здесь супружескую чету князей Заозерских ждал совершенно неожиданный сюрприз: младший сын князя Дмитрия Кубенского Семен с тремя десятками бояр и сотней холопов. Он все-таки решил, что получить большой удел сейчас, пусть даже из рук худородного князя, будет лучше, нежели ждать много лет маленький в наследство от отца. Вместе с другими примкнувшими по пути безземельными боярами у Егора под командой набиралось уже три сотни всадников кованой рати. Весомый ударный кулак.
Против Великого княжества Литовского и Русского, раскинутого от моря до моря, может, и ничто, но вот против врага помельче…

Лев перед прыжком

Переход от озера Воже в Новгород стал уже настоящим, серьезным испытанием. Крупных городов на этом пути не было, развлекаться негде. Если кто из ватажников и прихватил с собой хмельного – через несколько дней припасы закончились. Да и жизнь походная к баловству не склоняла. Лагерь сворачивали еще в темноте. Путники наскоро перекусывали тем, что успевали приготовить к этому времени дозорные, запрягали лошадей и отправлялись в дорогу, двигаясь не только весь световой день, но и несколько часов после заката. Времени людям оставалось только на сон, и дисциплина установилась сама собой. Ватажники постепенно втянулись в обычную ратную жизнь, которая, как известно, состоит более из походов, нежели сражений.
Три дня они шли до устья Вытегры, еще семь дней вниз по Свири, на двенадцатый день пути выбрались, наконец, на простор Ладоги и повернули к Волхову, по прямой направляясь к кончику выступающего далеко в озеро мыса Волчий Нос.
Привыкшие к ежедневному однообразию, путники особо не смотрели по сторонам, двигаясь узкой длинной лентой. Егор с частью ватажников скакали впереди, княгиня Елена ехала чуть сзади в окружении боярской сотни, в крытых санях, запряженных шестеркой поставленных цугом лошадей, дальше ползли бесконечные сани и повозки с оружием и припасами, шли еще несколько сотен ватажников, опять возки, и только далеко позади, в нескольких верстах, обоз замыкали ратники под рукой Никиты Кривоноса.
Дорога, дорога, дорога, час за часом, верста за верстой. Миновали Сторожинский залив, коричневый из-за бескрайних камышовых зарослей, прошли мимо огромных валунов, летом предупреждающих корабельщиков о близком повороте, вывернули за мыс…
– А-а-а-а!!! – Закованные в железо всадники вылетели из-за камышей настолько неожиданно, что в первые мгновения Егор, не поверив своим глазам, только натянул поводья, забыв про оружие.
И лишь когда неведомые воины промчались уже половину пути, он выхватил саблю и закричал:
– За мной!!!
Послушались его не все. Многие ватажники предпочли отвернуть лошадей и броситься прочь, иные, спешившись, опустились на колени и начали креститься, громко молясь. Вслед за атаманом рванули только Угрюм да десяток мужиков из его сотен.
– Ур-р-а-а!!! – попытался подбодрить себя Вожников, встречая клинком плотный строй одетых в черные кирасы всадников, скачущих с опущенными копьями.
Один наконечник князь смог отмахнуть, но второй порвал ему бок, пронзив все тело отчаянной болью, развернув и едва не вырвав из седла. Краем глаза Егор увидел, что Угрюма пробило сразу три копья, остальных сотоварищей – кого одно, кого два. Только пара ватажников чудом уцелели, но удар тяжелой конницы опрокинул их вместе с лошадьми, и над головами пытавшихся встать храбрецов уже сверкнули мечи.
Своей саблей Егор что есть силы рубанул ближнего врага, но только высек из кирасы искры, ударил другого, слегка повредив панцирь. И в этот миг из его груди выросло лезвие.
«Убивать бездоспешных легко…» – подумал он, поняв, что получил удар в спину.
В горле запершило. Вожников кашлянул кровью и из-за внезапной слабости стал заваливаться влево. Попытался схватиться за луку – но руки не послушались. Князь Заозерский вывалился из седла и стал падать в долгую, бесконечную бездну…

* * *

– Ф-фу, черт! – Егор тряхнул головой, отгоняя наваждение, натянул поводья, вскинул руку, огляделся.
Голова походной колонны еще только приближалась к Сторожевой бухте, до Волчьего Носа оставалось не меньше получаса ходу. Засада за ним наверняка уже готовилась к нападению, предупрежденная дозорными. Но теперь эти наблюдатели наверняка ушли: чтобы предупредить латников об обозе и не спугнуть ненароком путников…
– Что случилось, атаман?
– К бою! – резко приказал Вожников, разворачивая скакуна. – Щиты и копья разбирайте, кольчуги натягивайте!
Возле саней он спешился стремительным прыжком, хлопнул в ладони, привлекая внимание:
– Время битвы пришло, бояре! Мне нужны лучники! Самые лучшие! Кто готов удаль свою показать, брони надевайте. Щиты и копья оставьте, только помешают…
Открыл притороченный за задней стенкой теплого короба саней сундук, кинул в него шапку, достал шлем, набросил на плечи чешуйчатый колонтарь из нашитых на кожаную куртку двойным слоем стальных чешуек, застегнул сбоку на крючки. Опоясался боевым ремнем: толстым, без поясной сумки и ложки, но с трехгранным стилетом в пару к индийскому ножу и кистенем на тонкой цепочке. Застегнул шлем, поправил на затылке бармицу, снова сел в седло и приподнялся в стременах:
– Ну что, бояре, охотники есть?!
Добровольцы имелись – не меньше полусотни воинов, разъехавшись вдоль обоза, спешно надевали кольчуги, благо много времени это не занимало: натянул, как футболку, через голову, пояс застегнул – и готово. Половина боярских детей остались с князем Семеном. Хотелось надеяться – только потому, что луков не имели.
– Быстрее, земляки! – поторопил охотников Егор. – Ворога упустим!
Но они и сами спешили изо всех сил, насаживая на головы железные шапки и мисюрки, застегивая на запястьях кожаные и серебряные браслеты, спасающие от удара тетивы, надевая на большие пальцы боевые кольца и запрыгивая в седла.
– За мной! – скомандовал Вожников, видя, что большинство бояр скачут от своих саней в его сторону, и отправился во главу армии. Возле Угрюма замедлил шаг, приказал: – Идите вперед, к мысу. Но не спеша. Как услышишь шум боя, давай шпоры, огибай мыс и скачи на выручку.
– Сделаю, атаман, – кивнул ватажник.
Егор повернул влево, прямо в камыши, поскакал через них, легко проламывая хрупкие стебли и хорошо слыша похожий треск сзади и по сторонам. Ратники из боярских детей держались у него за спиной.
Доскакав по льду почти до самого леса, густо растущего на мысу, Егор спешился, поднес палец к губам:
– Теперь тихо! – И первым стал пробираться через обледеневшие камни.
Дальше, под кронами деревьев, камней стало меньше, но снега больше, его успело навалить выше чем по колено. Проваливаясь с каждым шагом, Вожников упрямо вел бояр вперед. Он проезжал мимо уже не один раз и знал, что Волчий Нос узкий, сажен сто.
Наконец впереди появился просвет, и вскоре стала видна полоса тростника, похожая из-за качающихся на ветру кисточек на меховую оторочку раскинувшегося дальше белоснежного покрывала. Егор вскинул руку, пригнулся, подкрался к самым камням, огораживающим мыс и с этой стороны, покрутил головой.
Князь Заозерский ошибся в месте всего на две сотни шагов: неведомые разбойники прятались чуть дальше к кончику Волчьего Носа, таясь среди тростника. Кабы всадники не возвышались шлемами на две головы выше самых длинных мохнатых кисточек – ни за что бы не разглядел.
Указав в сторону врага, Егор тихо приказал:
– Лошадей выбивайте! Без скакунов они как рыба без воды будут. Токмо побрыкаются недолго да сдадутся. Готовы?
Боярские дети, открыв колчаны и достав луки, разошлись вдоль берега, выбирая удобные места, наложили стрелы комельками на тетиву.
– Огонь! – выдохнул Вожников, и стрелы комариной стаей взвились над берегом, скользнули чуть выше тростника, ушли вниз. Тотчас заржали лошади, заметались из стороны в сторону шлемы.
Скакунов в прибрежных зарослях было, конечно же, не разглядеть – но где они находились, догадаться нетрудно. Чуть ниже всадника, спереди и сзади. Туша большая, промахнуться невозможно. Лучники раз за разом цепляли прорезью кольца тетиву, оттягивали, отпускали, снова оттягивали, снова отпускали, опустошая свои колчаны. Полсотни стрелков меньше чем за минуту выпустили полторы тысячи стрел, и разбойники остались без лошадей еще до того, как поняли, что на них напали. С десяток скакунов уносились в стороны по льду, взбрыкивая от боли, три-четыре прыгали на месте, вытаптывая тростник, еще несколько, прежде чем рухнуть, поднялись на дыбы. Остальные же просто полегли, где стояли, или терпеливо истекали кровью, прежде чем упасть.
– Что теперь, княже? – звонко спросил ближний паренек, опуская бесполезный уже лук.
– Теперь просто ждем, – пожал плечами Егор. – Тати получили приговор. Посмотрим, какую из смертей они выберут.
Яростное колыхание тростниковых кисточек подсказало, что разбойники решили пасть под их мечами и теперь быстро приближаются. Князь Заозерский вытянул саблю, кривой индийский нож, громко потер клинком о клинок и предупредил:
– Вперед не лезьте, бояре! Пусть они ноги на камнях ломают!
Возле берега легли вниз последние стебли, и чужаки вышли на свет, заставив боярских детей напрячься. Это были воины в латах, в глухих шлемах, кирасах, в кольчужных штанах и с кольчужными рукавицами. Вдобавок к тому – вооруженные щитами и длинными копьями. Увидев врага, они быстро сомкнули ряды, двинулись вперед плотным строем, щитом к щиту, пики вперед, ступили на камни…
– Вай! Го-о-от!!! – Сразу двое, даже не вступив в схватку, поскользнулись и рухнули на спину, остальные замедлили шаг, опустили головы, смотря под ноги. Но очень быстро один за другим грохнулись еще трое, поползли назад. Те, что продолжали наступать, попытались достать бояр копьями, но в их положении разящие удары получались неуклюжими и слабыми. Повеселев, ратники стали хватать пики за наконечники, дергать к себе, где-то вырывая, а где-то опрокидывая владельцев на камни и добивая их же оружием.
Латники, лишившись оружия и части людей, отступили, побросали копья и пошли в новую атаку уже без строя и с мечами. По одному пробраться через ледяные валуны у них получилось куда лучше, но теперь правильный управляемый бой превратился в россыпь схваток один на один. А числом странные разбойники бояр ничуть не превосходили.
Первым на Егора вылез латник низкорослый, с ходу кольнул мечом – правда, слабо, скорее отвлекая, чем надеясь поразить. Князь даже не стал парировать, понадеявшись на прочность доспеха, замахнулся саблей. Разбойник прикрылся щитом – Егор, придержав клинок, что есть силы пнул щит ногой, а когда враг, не готовый к такому сильному толчку, опрокинулся, навалился сверху и вогнал кончик сабли в прорезь шлема.
– А-а-а! – Из-за валуна бросился вперед новый латник.
Егор, не успев встать, закрылся от удара клинком. Удар оказался сильным, защиту пробил, ощутимо тряхнув шлем, но князь левой рукой ударил под близкую латную юбку, попав широким индийским ножом во что-то мягкое… И схватка закончилась.
– Мама-а!!! – Паренька справа опрокинул громила в черных доспехах, взмахнул мечом. Егор еле успел в два прыжка подскочить и встать сверху, поймать прямой клинок на скрещенные нож и саблю.
– Хакка пале! – рявкнул черный, резко перебрасывая вперед щит.
Егор отпрянул – он эту шутку знал, окантовка ребра на раз ломает, – пошел вправо. Латник, чтобы не получить удар в спину, повернулся следом, отходя от паренька в сторону. Тот вскочил и прыгнул вперед, обеими руками обхватывая шлем и закрывая черному обзор. Латник растерялся, а Егор с разбегу прыгнул вперед, и вдвоем они без труда сбили разбойника с ног.
– Сзади!!! – Округлившиеся глаза паренька вынудили Вожникова метнуться в сторону – и тяжелый топор раскроил не его голову, а грудь черного латника, прочно засев в кирасе. Егор, не дожидаясь продолжения, резко подрубил врагу колени и только после этого встал, чтобы тут же увернуться от очередного клинка, пнуть ногой щит, отскочить за дерево, уходя от укола, из-за ствола попытаться ткнуть острием врага, но тоже безуспешно.
Латник в сине-красном, рисунка «домино», доспехе отошел чуть в сторону, призывно ударил мечом по своему щиту. Егор чиркнул саблей по ножу и, сдерживая холодное боевое бешенство, пружинящей походкой пошел на него.
– Хакка пале! – Доминошник ринулся вперед, рубя из-за головы. Легкий сабельный клинок поймал и отвел меч без особого труда, скользнул обратным взмахом… Но попал по щиту. Латник тоже не упустил шанс резануть врага обратным движением меча. Лезвие бессильно прошелестело по пластинам колонтаря, Егор же использовал заминку для двух стремительных уколов через щит. Отбивать их доминошник поленился – все равно кончик клинка лишь бессильно царапнул прочную кирасу.
– Да чтоб ты сдох, черепаха бешеная! – от души выругался Вожников, снова чиркнул саблей по ножу, закричал и ринулся вперед, метясь плашмя положенным клинком в узкую щель вражеского шлема.
Латник рефлекторно поддернул щит, спасая глаза, и толкнул вперед меч, направляя острие Вожникову в грудь. Секунда вражеской слепоты – и сабля ушла влево, под меч, подбивая клинок вверх. Егор нырнул дальше вперед, под оружие, и уже ножом ударил доминошника под мышку, сильным размашистым движением пробивая тонкую кольчужную рубашку и поддоспешник. Легко, словно в масло – граненый кончик кинжала именно для этого и предназначен. Не задерживаясь, пошел дальше, за спину, саблей рубанул по загривку – но там, похоже, броня оказалась слишком прочной.
Чужак крутанулся, рубя мечом воздух, развернулся, увидел врага, замер, расставив ноги и подняв щит. Егор приглашающе развел руки, подставляя удару беззащитную грудь.
– Хакка!!! – Доминошник рубанул.
Вожников кинулся вперед, вскидывая саблю над головой, парировал удар, попытался кольнуть ножом, но тот лишь бессильно скрежетнул по кирасе. Не доставая его мечом, латник попытался ударить окантовкой. Но без замаха получилось слабо. Егор же, отскакивая, развернул кханджарли, чиркнул им по удерживающей щит руке, обо что-то ощутимо зацепившись. Приплясывая, пошел вокруг разбойника по кругу.
Броня латника была куда лучше, чем у него, так просто до тела не доберешься – но и тяжелее. Колонтарь Егора слабым тычком или случайным резом тоже не пробить. Но зато в нем хоть кувыркайся, хоть прыгай, хоть бегай. Да и сабля легче меча чуть не вдвое. Два раза кольнуть успеешь вместо одного. И обзор в открытом шлеме хороший.
– Ну?! – остановившись, опять раскинул руки Вожников.
– Хакка! – принял приглашение доминошник, снова рубанув из-за головы.
В этот раз Егор парировать не стал, а поднырнул, уходя от латника вправо, развернулся. Разбойник с резким выкриком ударил щитом – и вот его-то князь Заозерский и отбил в сторону. Совсем не намного. Только чтобы хватило места руке с ножом пройти вдоль кирасы и под мышку.
Егор снова отпрянул, хищно пошел по кругу, как песец вокруг кабана. Доминошник ждал, тяжело дыша. Снег вокруг его правого сапога начал окрашиваться в красный цвет. Наверняка был полон уже до краев.
Вожников опять остановился, развел руки:
– Ну что, продолжим? Не желаете повторить схватку?
Доминошник поднял меч, сделал пару шагов вперед, уперев его кончик в пластины колонтаря, постоял так несколько мгновений, а потом уронил щит, сделал еще шаг, уже не пытаясь пронзить врага, а ища в нем опору – и повалился рядом.
Егор облегченно перевел дух, огляделся. Как оказалось, он стоял в кругу зрителей. Битва завершилась, его схватка была последней.
– Добре, княже! – одобрительно отозвались бояре. – Лихо ты его! Любо посмотреть!
– А чего вас так мало? – На полянке меж деревьями собралось всего полтора десятка ратников.
– Больно крепко бились иноземцы, – пожаловался воин с залитым кровью лицом. – Нелегко пришлось.
– Вот проклятие! – Егор пошел по полю брани, присаживаясь на корточки возле своих. Многие стонали и ругались, пытались сесть, отползти в более удобное место. На душе стало немного легче: убитых оказалось не больше десятка. Остальные просто ранены. Есть надежда, через месяц-другой оклемаются.
Со стороны озера послышался топот копыт. К берегу, держа наготове щиты и рогатины, мчались густые сотни ватажников.
– Вот мы, здесь, атаман! – осадил скакуна возле самых камней Угрюм. – Как приказывал! Кого бить?
– Ищи, – развел руками Егор.
Угрюм подумал, махнул рукой вдоль берега, отправляя сотни дальше, громко приказал ближним ушкуйникам:
– Силантий, вы тут с ранеными князю помогите, – а сам помчался следом за остальными.
Врага он все-таки нашел – в трех верстах дальше по берегу обнаружился лагерь разбойников. Там в руки ватажников попалось полтора десятка чужаков. Их допросили с пристрастием, и на рассвете, когда армия снова выступила в путь, Угрюм доложил:
– Не разбойники-душегубы это были, атаман. Датчане. Пленники сказывали, королева опасается, что ты опять ее земли разорять начнешь. Вести до них дошли, что силы свои к Новгороду созываешь. Литва, так они решили, тебе не по силам, орден Тевтонский ныне зело беден, однако же все еще опасен. Более окрест, кроме унии Датской, никого нет. Удары твои они на себе уже ощутили, посему решили упредить. Убить до того, как ты поход начнешь. Без тебя, так они полагали, войны не случится.
– Это приятное известие, – кивнул Егор. – А то я все маялся, кого в список на раскулачивание первым поставить. Теперь все в порядке. У нас есть доброволец.
После стычки на берегу князь Заозерский решил разделить обоз, отправив часть ватажников вперед налегке, только с ранеными на санях, а остальной груз везти обычным порядком, не торопясь. Благодаря этому помятые в схватке бояре уже через два дня были в Ладоге, возле старой крепости, охраняющей первый из волховских порогов, и отогревались на постоялых дворах в заботливых руках опытных знахарок.
Егор оставил хозяевам серебра, наказав заботиться о храбрых воинах, отправил Угрюма вперед – готовить дворец к приезду хозяев, а сам вернулся к жене, чтобы уже с нею вместе через неделю въехать в ворота бывшего амосовского подворья.
Ватажники, утомленные долгой дорогой, первый день отсыпались, на второй парились, на третий пошли отпиваться. На вопросы о планах знаменитого ушкуйника отвечали уверенно:
– Свеев бить пойдет. Поперва свеев, а опосля датчан. Или наоборот. Но бить их станет точно!
И сопровождали эти слова рассказом о том, как полторы тысячи датчан, распилив лед на пути заозерской рати, исподтишка напали на мирных путников и попытались разгромить их славного атамана. Но были биты тут же на месте всего в одной кровавой сече, длившейся от рассвета и до заката, и вырезаны все до последнего человека. Местами, в отдельных постоялых дворах, численность датчан увеличивалась до трех тысяч, а подробность про пиленый лед забывалась, в других говорили, как сотню датских рыцарей атаман Егорий Заозерский задушил голыми руками, поскольку ехал по мирному тракту без ножа и сабли. Однако в том, что сеча случилась лютая, новгородцы были убеждены, ибо на въезжающих в город санях лежало немало мятых и окровавленных рыцарских доспехов. Поэтому летописец историю разыгравшейся битвы тем же вечером записал, по здравом размышлении опустив сказки про задушенных голыми руками иноземных кавалеров и ограничившись словами лишь о том, что бито латинян было три тысячи полным числом, а лично князем Егорием Заозерским из них зарублено полтораста без малого. И завершил сей рассказ смиренным христианским пожеланием:
«Да смилуется Господь над судьбой несчастной Дании».

* * *

Но пока что Данию оберегали от гнева князя Егора Заозерского рождественские морозы. Вожников помнил, что половина Балтийского моря не замерзает, и потому дойти по льду хотя бы до Стокгольма не получится. Разве только побережье Ботнического залива разорить. Повторять поход через Териберку смысла не имело. Тамошние поморские кочи больше пары сотен человек на борт взять не смогут. Такими силами Данию только смешить. Остальные же корабли огромной Руси ныне лежали тут и там по берегам, ожидая открытия новой навигации. До ледохода не воспользуешься.
Егор рассчитывал собрать себе под руку тысяч десять-пятнадцать бойцов из Поморья, Заволочья и новгородских земель. С ним ходили уже многие, в него верили, ожидали от него хорошей добычи. Так что – отзовутся, придут. Но вот как вывести такую силу из Новгорода и обрушить на врага? Очень уж далеко датчане от него спрятались…
Вдобавок ко всему, у Вожникова не было ни одной карты. То есть – вообще. Как оказалось, русские купцы вместо карт пользовались «списками», в которых указывались приметы, повороты, расстояния, опасные для прохода места или удобные стоянки. Ходить по таким свиткам, может, было и удобно, особенно по рекам, но вот окинуть местность взглядом совершенно невозможно. Поэтому карту Европы Егору пришлось рисовать самому, по памяти, а потом с помощью списков и по советам новгородских купцов наносить самые крупные реки, непроходимые неудобья и границы нынешних государств.
Получалось в принципе отнюдь не позорно, но сам процесс оказался долгим и нудным. В бумажных записях торговых людей Егор не мог разобраться совершенно, а потому знакомых новгородцев приходилось приглашать и выспрашивать, водя кисточкой, смоченной чернилами из дубовых орешков, по выбеленной коровьей шкуре. Да, бумаги нужного размера купить тоже не получилось.
– Вот этот мыс ты похоже нарисовал, там самое сердце Дании и есть, – прихлебывая янтарный хмельной мед, указывал пальцем купеческий старшина. – По одну сторону от нее в море Одер-река впадает, а по другую река Лаба. Чуть извилистыми их рисовать можно, они, почитай, прямо на юг и тянутся…
– Ага… – Егор не стал говорить, что Данила Ковригин указал вчера те же реки на полтора пальца левее. Просто вместо чернил наметил линии угольком: – Так?
– Ловко у тебя получается, княже… – опять прихлебнул меда Никифор Ратибор и пригладил длинную черную бороду, лежащую поверх вышитой косоворотки, которая с трудом вмещала обильное брюшко. – А третья большая река Римской империи почти напротив острова английского в Северное море впадает. К нам примерно на три пальца ближе отмечай. Там, где ты поначалу приметился, там уже все – границы римские, далее земли франков начинаются.
Бочонок ставленого хмельного меда, хорошо натопленная горница и общее интересное занятие быстро сближали мужчин. Гости скидывали шубы и кафтаны, расслаблялись, начинали шутить и заговаривать о сокровенном, о чем, может статься, иначе ни за что бы не упомянули.
– Вот здесь, в проливе над Данией, пара островов больших чуть не весь путь перекрывают. Зело странное государство. То ли три, то ли одно, то ли король Эрик правит, то ли королева Маргарита . На море Балтийском сидят, а супротив союза Ганзейского войны затевают. В иных городах половина домов Ганзе принадлежат, половина Дании, – ан иди ж ты, воюют! Посему зуб на них в союзе торговом точат, ох, точат.
– Хочешь сказать, Ганза в войне с Данией готова помогать? – мгновенно заинтересовался князь Заозерский, выпрямляясь и наливая себе меда.
– Намекали людишки тамошние, что они тебе в любом деле подсобить согласятся, коли пути их торговые тревожить не станешь, – опять пригладил бороду старшина купеческого ста. – Навроде как если ты по Балтийскому морю плавать откажешься, они тебя возить охотно станут, хоть с ратями, хоть без, хоть грузы твои доставлять. Не тронь их города более – и станут союзником верным.
– А верить им можно?
– Ганза желает доблесть твою на юг, в сторону сухопутную направить. На том они и прибыль получат – товары военные да добычу твою перевозя, новые места для торговли своей откроют, а заодно от ворогов главных избавятся. Знамо дело, королям и князьям многим богатство городов торговых спать не дает. Сегодня они слабы, разграбить не в силах. А завтра? Тут лучше соперника придушить, пока не вырос.
– То есть меня им тоже придушить хочется? – прищурился Егор.
– А то! – рассмеялся Ратибор и приподнял ковш, словно сказал здравицу. – Но поскольку сила главная у них не в мечах, а в золоте, то сами не нападут. С другим своим ворогом стравить попытаются, обоим могут и приплатить, на обоих попытаются заработать.
– Значит, супротив Дании они мне помогать согласятся?
– Мыслю, да. – Купец выпил еще меда, отер усы и добавил: – Токмо о союзе сем тебе лучше не через меня, а через боярина Кирилла Андреяновича уговариваться. Деньги у него в домах немецких большие, посему ганзейцы ему доверяют полностью. Да и сам он о делах союза куда более печется, нежели об интересах новгородских.
– Предатель, говоря по-русски, – скривился Егор. – В петле на осине ему место, а вы его в совет господ новгородских выбрали!
– Потому и выбрали, что предатель, – пожал плечами староста купеческого ста. – Он о делах наших все знает, обмана не пропустит. Посему через него с Ганзой говорить куда как сподручнее. Коли без обмана, так и сговориться проще.
– А если он секреты новгородские выдаст?
– Это какие секреты, княже? О которых на вече, на площади городской во весь голос кричат? – рассмеялся Никифор Ратибор. – Так ведь шила в мешке не утаишь.
– Не вечно же Новгороду с Ганзейским союзом в одной упряжке ходить!
– Так у нас, княже, народ простой. – Гость зачерпнул ковшом еще меда. – Коли перемены замыслит, так иных бояр в мешок, да с моста в Волхов быстро перекидает. Да и сейчас о планах иных можно и без совета господ уговориться… А чего это у тебя тут за сапог нарисован?
– Италия. Разве она не такая?
– Такая-то такая, да токмо у голенища еще два острова имеются. И один чуть далее.
– Точно! Корсика! – спохватился Егор и снова взялся за чернила.
– Откуда ты все сие знаешь, княже? Поражаюсь твоей мудрости.
– Какая мудрость? – отмахнулся Вожников. – Сам видишь, половину островов отметить забыл.
– Ишь, скромник какой! Даже наш мудрый архиепископ, мыслю, и трети того, что ты начертал, не ведает. Он, кстати, о тебе спрашивал. Сказывал, духовником своим ты его называл, а к исповеди не приходишь. Нехорошо.
– Да?
Егор задумался. В Господине Великом Новгороде архиепископ управлял городской казной, вел переговоры с иными странами и заключал соглашения, имел личную дружину, обладал правами верховного судьи, сбора и назначения налогов, а также следил за торговыми мерами веса, объема и длины. То есть не во всякой тоталитарной деспотии монарх имел столько власти, сколько глава церкви в вольной Новгородской республике. И потому ссориться с ним или игнорировать было крайне нежелательно. И князь Заозерский тоже проявил благоразумие:
– Хорошо, я скажу жене, мы к нему съездим. Завтра же.
– Не, княже, исповедь – это такое дело, что лучше без супруги… – подмигнул ему Ратибор. – Давай за архиепископа нашего Симеона выпьем. Зело деятелен он и умен. За ним Новгород как за каменной стеной.
– Тоже верно, – согласился Егор. – Лучше без жены. Как полагаешь, примет меня завтра архиепископ?
– Тебя? Примет.

* * *

Каменные архиепископские палаты в Новгородском кремле топить было бесполезно. Стены в сажень толщиной, кирпичные своды с низко выступающими ребрами арок, толстые перегородки между комнатами. Скорее всего, случись здесь пожар – внутри все равно осталось бы прохладно. Тем более что и мебели в горницах было немного: несколько тяжелых дубовых сундуков, выставленных вдоль стен в светелках перед покоями главы церкви, письменные подставки, за двумя из которых что-то записывали в тетради монахи, да один стол.
В комнате епископа к данному перечню можно было прибавить большое распятие на стене, вроде из ясеня, высокий складень из семи икон и один шкаф с толстыми резными створками, неуклюже раскорячившийся возле окна. Здесь он был явно не на месте – скошенный потолок не позволял придвинуть заморскую мебель ни к одной из стен.
– Сын мой! Благочестивый князь Заозерский! – Архиепископ Симеон в серой войлочной рясе, поверх которой была накинута горностаевая душегрейка, встретил гостя возле дверей, перекрестил, протянул руку для поцелуя. Егор предпочел выказать смирение, послушно склонил голову, по которой служитель церкви его ласково погладил. – Умучился, мыслю, в походах дальних, в тяготах служивых? Душа покоя просит и чистоты?
– Да уж, проехать пришлось немало, – осторожно ответил Егор.
– Ну что же, облегчи душу, дитя мое…
Архиепископ за руку провел князя к своему стоявшему на небольшом возвышении трону, сел, ладонь Егора опустил на подлокотник, чуть нажал. Князь Заозерский, вздохнув, опустился на колено. Симеон одобрительно кивнул:
– Сказывай, сын мой. Кайся.
– Грешен, отче, – лаконично повинился Вожников.
– И все? – после некоторого ожидания удивился архиепископ. – А в чем грешен? Какое раскаяние тебя томит, чем мучаешься?
– Отче, я полгода рубиловом-мочиловом в степях Дикого поля занимался! Коли все начну рассказывать, нам недели не хватит.
– Господь мой, Иисус, – вздрогнув от такой отповеди, перекрестился Симеон. – Откуда ты токмо слова таковые находишь… «Рубилово-мочилово». Мерзость!
– Так и выглядело не краше! – сказал Егор.
– Хорошо, в смертоубийстве ты раскаялся и радости от сего действа не испытываешь, – понял его состояние священник. – Этот грех вынужденный, и именем Господа нашего я его тебе прощаю. Сказывай дальше. Чревоугодие?
– Отче, в походе не до обжорства!
– Блуд?
– Ну-у… – замялся Вожников. – Так было нужно. По работе.
– Не раскаиваешься, – сделал вывод архиепископ.
– Почему? Раскаиваюсь. Стыдно очень. Так, что и говорить не хочется.
– Не верю. Придется наложить на тебя епитимью, сын мой, дабы глубину греха сего понять смог…
– Я в Орде ханшу на стол посадил, – торопливо сообщил Егор. – Теперь можно спокойно присоединить Сарайскую епархию к Новгородской. Ведь она, насколько я знаю, самая большая? Вот только не знаю, как это делать нужно… Епископу приказать, чтобы тебе подчинялся, убрать его с должности, или еще как?
– Ох, сын мой… – Архиепископ покачал головой, перекрестил склонившегося Вожникова. – Именем Господа нашего, Иисуса Христа отпускаю тебе грехи твои, отныне и навеки. Аминь.
Он поднялся, жестом разрешил Егору встать, не спеша побрел к шкафу, на ходу объясняя:
– Мы, дитя мое, не миру служим, а Всевышнему, и потому владетелям земным не подвластны. На земли русские митрополита Патриарх Вселенский из Царьграда ставит. Ему мы как дети, меж собою как братья. А коли меж себя предстоятеля выбираем, так то по общему согласию и за заслуги духовные.
– То есть в Сарайской епархии нужно поменять выборщиков? – сделал логичный вывод Егор.
– Я не могу стать их пастырем, сын мой, коли уже стал архиепископом новгородским. – Симеон ключиком открыл дверцу шкафа, достал свиток. – Нет, конечно же, приходами новыми епархия новгородская прирастать может. Но сами епархии лишь патриарху Вселенскому склоняются и митрополиту, им присланному. Сие же есть грамота от оного, митрополита киевского Фотия, из храма Софии изгнанного и в печали великой во Владимир отъехавшего.
Архиепископ протянул свиток гостю. Егор, зная, что прочитать не сможет, сделал вид, что жеста не понял, и просто спросил:
– И чего там у него случилось?
– Иерархи литовские митрополиту Фотию отречение прислали. – Симеон развернул свиток, прочитал вслух: – «Бывшему до сих пор митрополиту Киевскому и всея России Фотию мы, епископы Киевской митрополии, пишем по благодати Святого Духа: с тех пор как ты пришел, видели мы, что многое делаешь ты не по правилам апостольским и греческим, а мы по правилам терпели и ждали от тебя исправления; но мы услышали о тебе и уверились о некоторой вещи, которая не только не по правилам, но и подвергает тебя извержению и проклятию, и ты сам сознаешься в этом, испытав свою совесть, а мы не пишем о ней, не желая срамить себя; и так объявляем тебе, что по правилам не признаем тебя за епископа, и это есть наше конечное к тебе слово !»
– Что же он такое сделал? – поинтересовался Егор.
– В грамоте своей митрополит Фотий торопится уверить меня, что словами сими князь Витовт напраслину на него возводит, стремясь раскол в православие русское внести, митрополию свою создать и после унию с латинянами, Богом проклятыми, провести, дабы союз с Польшей не токмо на земле, но и в душах слуг его имелся.
Егор промолчал. Историком он был слабым, однако помнил, что весь этот фокус ляхам провернуть в итоге удалось. С дальнейшим жесточайшим мордованием православного люда и чуть ли не полным выкорчевыванием греческой веры из своего государства.
– Уже не первый год в Литве некий Григорий, игумен Плинаирского монастыря, во главе дел церковных поставлен. Его же князь Витовт уже не в первый раз требует от патриарха в сан митрополита литовского возвести. Из-за всего этого непотребства средь люда православного по Литве волнение идет и безвластие, чем латиняне зело пользуются и храмы свои богомерзкие ставят, и от истинной веры православных отвращают, на смуту сию указывая и церковь нашу позоря.
– Меня это печалит, отче, – кивнул князь Заозерский. – Но что я могу сделать?
– В скудости своей Фотий в санях обычных ездит и уже не един раз простужался крепко. Увы, сын мой, патриарх царьградский отчего-то ревнителей веры христианской из краев наших не жалует, все норовит греков теплолюбивых присылать. А они у нас мерзнут. Хотелось бы мне с ответом моим, в знак расположения своего, отослать митрополиту возок новый, по тому образцу сделанный, в котором супруга твоя ездит.
– Помнится, с прежним митрополитом Новгород в ссоре был жестокой и даже кровь не раз проливал…
– Времена меняются, княже. Прежний митрополит на силе Василия держался, князя Московского. Ныне же твоими стараниями Василий слаб, да и у митрополита времена не лучшие. Полагаю я, коли Фотий дружбу мою примет и против Григория литовского силы свои бросит, то сие на благо нашей общей церкви выйдет.
– То есть новый митрополит должен отказаться от всех претензий, которые Киприан тебе высказывал, дать Новгороду полную автономию, не мешать епархии прирастать новыми приходами, и тогда мы не станем участвовать в расколе? – перевел его слова на нормальный язык Егор.
– Тогда мы станем с митрополитом дружить и крепить единство церкви, – мягко поправил его Симеон.
– А подарок, поднесенный мною, но с твоим посланием, подскажет Фотию, кого именно поддерживаю я и несколько тысяч моих ватажников?
– Он укажет на твое искреннее уважение к греческому митрополиту, – опять поправил архиепископ.
– Ну, вы, политики, умеете со своей дипломатией закрутить, – покачал головой Вожников. – Сам черт ногу сломит!
Знал бы он, что в это самое время происходит у него дома, на бывшем амосовском подворье!
Княгиня Елена, встав поутру из постели, облачилась в платье заботливыми руками служанок, прихорошилась перед серебряным полированным зеркалом, а когда прочие девки отступили, Милана чуть наклонилась и шепнула:
– Дозволь слово молвить, матушка. Вечор на торгу иноземец ко мне подходил, просил встречу с тобой устроить. Три монеты дал золотых и еще обещал.
– Да ты в своем ли уме, дура?! – вскочила Елена. – Чтобы я мужу изменила?!
– Королева Маргарита! – отбежав в испуге, уже не таясь выкрикнула Милана. – Сказывал, от нее приехал!
– Вон все пошли! – рыкнула Елена. – Милана, Немку оставь.
Она села обратно к зеркалу, коснулась пальцами уголков глаз, покачала головой:
– Подвести надо бы… Ну, чего притихла? Сказывай…
Иноземная невольница тихонько подкралась к госпоже и принялась осторожно расчесывать волосы, собирая их в пряди. Елена прикрыла глаза. Ей нравилось, когда служанки возились с ее волосами.
– Так, матушка, нужда вышла припасы кое-какие пополнить, – начала рассказывать Милана. – Я на торг пошла, жира бараньего для ламп купить, бо свечи жечь больно дорого выходит. Заметила, что от ворот увязался кто-то. Я, знамо, за нож уж взялась. Помыслила, недоброе тать задумал. Однако же тот госпожой меня окликнул и спросил, знаю ли я княгиню Заозерскую али прислугу ее? Я молвила, что кое-кого ведаю. Он же испросил встречи с тобой, матушка. Золото вот дал и обещал зело добавить, коли сложится.
– И как вы сговорились?
– Он, мыслю, за воротами уже ждет… Сказывала, как волю твою узнаю, выгляну.
– Иноземец?
– Сказывает ладно, но с пришепеткой. И костюм забавный. Сверху вроде как зипун обычный, однако же из-под подола ножки тонкие проглядывают. И сапог бантиком подвязан.
– Чего он от меня хочет?
– О том не ведаю, матушка. Кто я такая, о делах княжьих спрашивать?
– Верно, верно… – сложила ладони перед собой Елена. – Пожалуй, мы сделаем так… Горницу приготовь, в которой перед отъездом прошлым ремонт делали. Вели вычистить и кресло из пиршественного зала поставить. И еще, подставку для книг принеси и письменные все принадлежности. Мало ли, понадобятся… Иноземцу скажи, пусть после полудня приходит. Без оружия. Но сама наготове будь, коли за нож браться не опасаешься. Что еще?
В зеркале она увидела невольницу, которая, высунув от старания язык, заправляла ей волосы под кокошник.
– И Немку нашу в наряд ее танцевальный переодень. Теперь ступай, желаю над платьем своим поразмыслить.

* * *

Пройдя вслед за служанкой в покои княгини Заозерской, барон Альбрехт фон Хольберг увидел скучающую на троне правительницу в дорогом платье, усыпанном драгоценными каменьями, и в платке, белом от жемчугов. Перед хозяйкой извивалась в странном восточном танце девушка невероятной внешности и непостижимого наряда. Большеглазая, с золотым украшением в носу, с легчайшей вуалью на волосах, обмотанная шелками, увешанная золотыми поясами и подвесками, и при всем том – босая!
– О, какая прекрасная невольница! – восхитился барон. Княгиня, чуть повернувшись на троне, посмотрела на гостя с некоторым недоумением, и тот, изумленно охнув, склонился в глубоком поклоне, притопнув ногой и взмахнув рукой со шляпой: – О простите, я вас не видел! Ваша луноликая красота несравненна и затмит всех, кого я знаю!
Хозяйка дома приподняла палец, и танцовщица остановилась.
– Прошу прощения, госпожа, – снова склонился в поклоне посланник. – Меня, барона Альбрехта фон Хольберга, прислала к тебе с подарками моя повелительница, королева Маргарита Датская.
– Мне кажется, мой муж недавно получил достаточно гостинцев от датской королевы.
– О, это было глупое недоразумение, незнание языка, ошибка с обычаями. Королева совершенно не понимает, как такое могло быть, и спешит загладить вину своих подданных! – Он замахал руками служанке, что провела его во дворец, и та подала отделанный зеленым стеклом ларец. Барон опустился на колено, открыл крышку, и Елена увидела роскошное золотое колье, усыпанное самоцветами, к нему пару серег и два браслета. – Моя королева желает обратиться к тебе не как правительница к правительнице, а как женщина к женщине…
– С чем? – Не устояв перед соблазном, княгиня взяла колье в руки, примерила к груди.
– Мужчины зачастую излишне воинственны и грубы, во всем полагаются на силу и страх, – вкрадчиво начал посол. – Они нуждаются в управлении мудрыми спутницами. Моя королева обходилась без жестокости, однако же смогла создать обширное королевство, на троне которого восседает ее племянник. Она восхищена тем, как ты, княгиня Заозерская, с мужем твоим тоже смогла добиться больших побед. Королева Маргарита увидела за всем этим руку мудрой женщины, умеющей получать желаемое.
– Да, без этого не обошлось, – признала Елена, возвращая колье в ларец. Тут же подскочила Немка, приняла его, отошла.
– Королева Маргарита Датская уверена, что мир между разумными женщинами принесет нашим державам намного больше пользы и процветания, нежели те разрушения, которые мужчины готовы обрушить на наши города. – Барон снова склонился в низком поклоне. – Моя повелительница поручила мне передать куда больше даров, но принести их сразу мне оказалось не по силам.
– Между королевами… – как бы вкусила приятные слова Елена.
– Прости, госпожа? – насторожился посол.
– Княжеский титул в землях латинянских считается королевским, – ровным тоном напомнила княгиня Заозерская.
– Моя королева согласна забыть обо всех учиненных ее королевствам обидах и случившемся ущербе и заключить перемирие сроком на три года, дабы удостовериться в доброте наших отношений и составить мирный договор на вечные времена.
– Между королевами? – повторила вопрос Елена, так и не услышав того, чего хотела.
– Моя повелительница возвела на трон всех трех королевств своего племянника, и потому под договорами должна стоять печать короля Эрика Померанского и его подпись, – помахал шляпой посол, словно это могло как-то заменить слова.
– Я понимаю, – кивнула Елена. – Мы почти договорились о мире, и нашим королям осталось скрепить договор подписями.
– Разве твой супруг, прекрасная повелительница, не называет себя князем?
– Договор должен быть составлен на языках русском, датском и немецком, в русском свитке правители должны именоваться князьями, в датском и немецком – королями, – четко и внятно изложила свою мысль Елена.
– Мне нужно снестись с моей королевой, – перестал улыбаться барон.
– У тебя нет полномочий? – вскинула левую бровь княгиня. – Что же, дорогой мой Альбрехт фон Хольберг, сносись. Но помни, мой муж быстр. Может статься, он успеет добраться до Кальмара вместе с тобой. И вместе с армией.
Барон побледнел, поджал губы, некоторое время размышлял, потом выдохнул:
– Склоняюсь перед твоей мудростью, госпожа. Будет ли позволено правителю Дании, Швеции и Норвегии именоваться в русском переводе договора королем?
– Во всех переводах мой муж должен именоваться в том же звании, что и король Эрик.
– Да будет так, княгиня Елена, – смирился с небольшим дипломатическим отступлением барон.
Государству, в котором после унии сохранялось много противоречий и постоянно случались ссоры, был очень нужен мир. Ради него королева дозволила даже уступки в отношении островов и ловов на востоке моря и дала согласие на то, чтобы подпись Эрика стояла ниже подписи русского князя. Подписать договор как равным – уже успех. Пусть даже при этом лесного варвара придется именовать королевским титулом.
Сегодня мир дороже титула.
А за три года все еще не раз успеет перемениться.

* * *

Поручение архиепископа вынудило Егора завернуть на Плотницкий конец, договориться о строительстве санного возка, украшенного православными крестами и полумесяцами , как они обговорили с Симеоном, и несколькими гербами Заозерского княжества, о которых Вожников пока еще и сам ничего не знал, но рассчитывал спросить у супруги.
Прорисовка, прикидка размеров, потребных материалов, составление схемы и прочие хлопоты отняли довольно много времени, и Егор изрядно проголодался. Оставив задаток, по пути домой он зашел перекусить в какой-то кабак. Столкнулся там со своими ватажниками, посидел немного с ними, выпив и поговорив, и когда вышел, на улице было уже темно. А до дома – еще скакать и скакать.
Разумеется, хозяина на подворье и встретили, и еще раз накормили, но одного, остальные обитатели дома успели отужинать.
К тихой спаленке Егор подошел, уже сняв пояс, начал расстегивать рубаху. Толкнул дверь – и невольно затормозил… Ему в лицо потек щекочуще-медовый аромат, а пространство впереди напомнило огненный пруд, в котором колышутся пламенеющие волны. Через миг Вожников уже понял, что такой забавный эффект достигнут благодаря множеству свечей и ламп, поставленных перед зеркалами, полированными графинами и стеклянными кубками.
Через миг из-за стойки балдахина появилась стройная женская ножка, вытянулась на всю длину, снова согнулась. Затем выглянули задорные глазки, в которых тоже приплясывали огоньки.
– Елена? – неуверенно спросил он.
– Нечто ты не помнишь, кого в Орде себе в жены навеки выбрал? – Она завернула прядь волос в рот.
– Помню…
Егор даже поежился из-за пробежавших по всему телу мурашек, отбросил пояс, тяжело брякнувший о половицы. Содрал с себя рубаху, бросив туда же, сделал шаг вперед. Жена отпрянула, задорно рассмеявшись, крутанулась вокруг себя:
– Точно помнишь?
Она прошла в сторону задорным танцем, поигрывая бедрами. Почти совершенно прозрачные шаровары, такая же газовая блуза, прячущая грудь в плотных складках. Золотой пояс на лбу, мерно позванивающие височные кольца и длинные цепочки с янтарными наконечниками; чуть более золотистая цепочка огибала бедра, и с нее вперед свисала узкая цветастая полоска. Бедра же обнимало монисто из нескольких больших монет, которые при движении подрагивали, звякая друг по другу.
– Что с тобой, сокровище мое? – Вожников, уже много недель видевший жену только в плотном длинном и глухом платье, а ночью – в такой же длинной и скромной рубахе, слегка ошалел и ощутил в себе уже подзабытую жадность к этой женщине.
– Хочу знать, тот же ты, как раньше, али нет?
– Черт! Умру за тебя! – попытался ее обнять Егор, но Елена ловко выскользнула, отскочила на несколько шагов и опять прошлась в танце, вызванивая себе мотив.
За спиной князя приоткрылась и тут же закрылась дверь, выпустив из комнаты индийскую невольницу.
– Ты помнишь, как мы встретились? Ты помнишь, помнишь? – Она отступила, танцуя одними бедрами и плавно вздымая руки в стороны. Вожников бросился к ней – и опять промахнулся. Елена остановилась в другой стороне комнаты и снова, призывно вызванивая бедрами, стала поднимать руки: – Ну, скажи, кто я для тебя?
– Ты мое счастье. Ты моя жизнь. Моя любовь, моя судьба, моя королева, моя радость, мое счастье… – Егор разделся, не отрывая от нее глаз.
– Неужели королева? Королева или невольница? – Подняв руки, она пошла в танце по комнате, то подходя, то отступая.
– Господи, ради тебя стоило приходить в этот мир!
Не в силах справиться с томлением, князь решительно пошел вперед, сцапал супругу, снова попытавшуюся улизнуть, смахнул с нее одежду, и без того мало что прикрывавшую, перехватил на руки, крутанулся и тут же нежно опустил на перину, стал целовать пахнущие мускатом и лавандой плечи, шею, ключицы, грудь.
Елена зажмурилась и выгнулась навстречу его ласкам:
– Мой повелитель… Мой король… Ты сделаешь меня королевой?
– Да, Леночка, да, любимая… – Егор обнял ее лицо ладонями. – Ты станешь величайшей королевой в истории!
– Говори мне это, говори… – Она притянула мужа ближе. – Возьми меня, и говори, я хочу это слышать…
– Мое сокровище! Мое счастье! Моя королева!
– Ты обещаешь?
– Да, моя королева… Я обещаю… Желанная моя, чудо мое, ненаглядная моя… Моя королева…
– Да-да-да, – потянулась княгиня ему навстречу, уже забывая о своих планах, и через мгновение слилась с мужем в единое целое, утонув в мире страсти и сладости…
К делам государственным она вернулась, когда свечи прогорели уже наполовину, а дым благовоний почти совсем выветрился.
– Представляешь, как здорово… Нашего сына теперь можно будет называть принцем. Королевичем. И никто не посмеет усмехнуться или возразить.
– Ты о чем? – насторожился Егор, памятуя страсть жены к титулам и сопряженной с этим казуистикой.
– Ты обещал сделать меня королевой, – прижалась к его боку горячим телом Елена. – Я нашла лазейку, как это можно осуществить. Ты будешь считаться королем, я – королевой, а Мишенька наш – принцем. Лучше бы, конечно, кабы договор этот император Римской империи подписал, он среди латинян навроде великого хана, но и королевское признание тоже многого стоит. Слово королевское сомнению не подлежит.
– Какой еще договор?
– С королевством Датским, Шведским и Норвежским.
– Как… Какой… Какой договор?! – задохнулся Вожников и попытался встать, но выбраться из перины было ничуть не проще, нежели из бездонной топи. – У меня десять тысяч бойцов в городе! У меня припасы закуплены! У меня стволы, снаряды новые! Бояре, ватажники! Какой договор? Какой мир?! Ты разорить нас хочешь? Что я людям скажу?
– Так ты их распусти!
– Куда?! Из них половина уже на добычу настроилась, а треть вообще ничего, кроме как колоть и рубить, не умеет. Куда они пойдут, если их распустить? По дорогам шалить да по деревням грабить? Только, сказывают, на Руси спокойно на трактах стало, все душегубы ко мне стянулись… А ты говоришь: распустить!
– Ну, оставь…
– А платить им чем?! – опять взбрыкнулся, как тюлень в лоханке, Егор. – Они у меня из казны только сжирают по триста рублей в неделю! А еще дрова, золотари, лошади, сено, овес, дворы постоялые, амбары эти жилые… Мы с тобой через месяц по миру пойдем, если эти рты голодные военной добычей заткнуть не успеем! А здесь и повод есть, и противник рядом, и на прочность проверен, и раздрай там сейчас, в этой унии… То, что надо! На кой бес нам сейчас нужен этот чертов договор?!
– Но ведь ты что-нибудь придумаешь? – положила голову ему на грудь княгиня. – Ты обещал сделать меня королевой!
– Ты будешь королевой! Но не сейчас. Потерпи чуток, и взойдешь на трон Дании!
– Тогда получится, что я взойду княгиней. Ну же, Егор. Ты обещал! Ты что, откажешься от своего слова?
Вожников в ответ только зарычал.
Елена перебралась на него, оседлав в бедрах, наклонилась вперед, глядя глаза в глаза:
– Егорушка, ты меня что, больше не любишь?
Князь Заозерский перестал брыкаться.
Елена чуть приподняла брови, отчего ее лицо стало беззащитным и жалобным.
Егор сжал губы.
Брови поползли еще выше.
– Люблю, – наконец выдавил он.
– Егорушка… – прошептала она.
– Я люблю тебя, Лена, – уже не выдавил, а признался он.
– Правда?
– Я люблю тебя, моя королева, – смирился с поражением Егор, и победительница радостно прильнула ртом к его губам, торопясь вытеснить наградой все то недовольство, что могло еще остаться в голове у мужа.
К завтраку супруги Заозерские вышли поздно, вдвоем, держась за руки и чему-то улыбаясь. Однако до стола не дошли. Снизу примчался Федька в синем зипуне, сдернул шапку и выкрикнул:
– Там тевтоны внизу! На двор прискакали, тебя требуют.
– Я думаю, оглобля по голове меня им вполне заменит, – сказал Вожников. – И пинок под зад!
– Подожди, – сжала его руку жена и уточнила: – Феденька, они скачут по двору и требуют, чтобы князь к ним вышел?
– Нет! – мотнул головой паренек. – За воротами спешились, постучали. Сказывали, разговор у них есть к князю Егорию Заозерскому, зело важный и скорый.
– Ох, Федька, язык у тебя… – погрозила ему пальцем княгиня.
– Коли просят вежливо, можно и принять, – решил Егор.
– Федька, вели кавалеров в синюю горницу привесть… Нет, лучше так: Милана, покажи ему горницу, где у меня для письма все приготовлено. А то ведь сам заблудится. И вели принести туда второе кресло, для князя.
– Слушаю, матушка.
Слуги ушли.
– Перестань пинать Федьку, – потребовал Егор. – Он хороший парень. Преданный, храбрый и исполнительный.
– Вот за то, что он тебе нравится, его и учу, – парировала Елена. – Ты из-за него только что чуть послов оглоблями не отдубасил! Пусть понимает, что говорит.
Они медленно прошли по коридору, и когда повернули в горницу, очень удачно залитую солнцем сквозь слюдяное окно, здесь уже стояли бок о бок два кресла, спинками к подставке для письма и сундуку, заваленному добрым десятком свитков. Вскоре, громко топоча по половицам, появились и тевтонские рыцари. Или, как их здесь обычно называли – кавалеры. Все гладко бритые, плечистые и поджарые. Двое были в свободных суконных балахонах поверх бархатных курток. Широкие рукава, капюшоны, подол до колен. Пальто не пальто, плащ не плащ – непонятно. Один – в коричневом дуплете и небольших красных пуфах, из которых вниз уходили тонкие ножки в шерстяных чулках.
Все это выглядело бы забавно, если не знать, что одеяние сверху донизу «заточено» под то, чтобы удобно, быстро и легко нырнуть в нем в жесткие латы, особого простора внутри не имеющие. И даже пуфы, видимо, предназначены держать на себе латную юбку.
Посол в колете, курчавый, как бяша, остроносый и голубоглазый, сдернул шляпу, сделал шаг вперед, слегка поклонился, махнув полями по полу, и резко выпрямился, выставив вперед подбородок, украшенный крохотной бородкой:
– Барон Михаэль фон Штернберг, посол Тевтонского ордена к князю Георгию Заозерскому от магистра ордена барона Генриха фон Плауэна с вопросом! – на вполне хорошем русском языке отчеканил рыцарь.
– Всего лишь? – даже удивился Егор. – Тогда задавай.
– Ведомо стало магистру ордена, что ты, князь Заозерский, намерен заключить с Маргаритой Датской договор о вечном мире! – Похоже, кавалер намеревался оглушить голосом всех присутствующих. – Посему барон фон Плауэн желает знать, супротив кого ты собираешь в Новгороде ратные силы числом во многие тысячи ратников!
– Мир с Данией? – Егор наклонился к жене и шепотом спросил: – Ты вечером под кровать заглядывала?
– Ничего не понимаю, как узнали, откуда? – так же шепотом ответила княгиня.
– Поскольку силы собираются уже более двух седмиц, барон фон Плауэн полагает, что в планах своих ты утвердился давно и ответ можешь дать немедленно!
– Не вижу необходимости посвящать в свои планы посторонних, – как мог вежливее парировал Егор. – В делах ратных внезапность важнее всех иных составляющих.
– Князь Георгий Заозерский имеет полное право не отчитываться перед Тевтонским орденом о своих планах! Однако барон фон Плауэн полагает, что князя не затруднит заключить с орденом мирный договор, подобный договору с королевством Датским, Шведским и Норвежским! – проорал посол фразу, судя по всему, заготовленную заранее.
Пока Егор обдумывал, как бы ловчее выкрутиться из щекотливой ситуации, послам неожиданно улыбнулась его жена:
– Германский император Сигизмунд  вполне может подтвердить договор моего супруга с Данией, дабы ваш договор был подобен первому.
– Какой имп-п… – Егор вскочил, вовремя оборвав рвущийся с губ крик, склонил голову в сторону послов: – Прошу прошения, мне нужно несколько дней, дабы обдумать ваши предложения о мире.
– Если князь желает обсудить некие предварительные условия, мы готовы прийти послезавтра. – Барон фон Штернберг взмахнул шляпой, водрузил ее на голову и гордо развернулся.
Едва тевтоны вышли за дверь, Егор повернулся к супруге:
– Какой еще император, Лена? Мы о чем ночью говорили?!
– Сигизмунд у ордена в покровителях, – ответила княгиня. – Если император утвердит договор, то наш королевский титул будет обеспечен так же твердо, как княжеский!
– Екарный бабай! – схватился за голову Вожников. – Ты меня, как волка, флажками обкладываешь! Туда не ходи, сюда не ходи! А куда ходить? Если и орден трогать нельзя, пути только на Литву и Москву остаются. С Москвой воевать не хочу. Там свои, русские. Одного набега хватит. А Литва с Польшей в унии. Об них вон даже крестоносцы зубы обломали.
– Еще кто об кого обломал, – внезапно парировала Елена. – В поле Витовт орден, может, и разбил. Однако же Мариенбурга взять не смог. Два месяца бился, потом бежал.
– Мне от этого что, легче? – развел руками Егор. – Получается, орден трогать так же опасно, как и Витовта. А путь на Данию ты перекрыла. Полный праздник! Выходит, опять Москва? А про уговор с Юрием Дмитриевичем ты забыла? А-а-а… – Он в отчаянии махнул рукой и выскочил из горницы.
– Что же теперь будет, матушка? – испуганно спросила Милана, оставшаяся с хозяйкой наедине.
– Он что-нибудь придумает, – сладко потянулась в кресле Елена. – Господь для того мужиков и создал, дабы все наши прихоти исполняли. И никуда-то они от нас не денутся. Ибо способности рожать детишек без нашей помощи Бог им предусмотрительно не дал.
– Как ты можешь так сказывать о супруге своем, княгиня? – укоризненно покачала головой дворовая девка.
– А почему бы и нет, милая? Все едино не слышит никто. Люблю я его, если ты об этом. Больше жизни люблю. Однако же это не значит, что он не должен исполнять мои прихоти, – рассмеялась она и вдруг грустно вздохнула: – Кто бы мог сказать четыре года назад… Всего четыре года тому!!! Сказать, что ныне стану я королевой, чей титул император Римской империи утверждать станет! Я бы тому вещуну первая в лицо расхохоталась. Но как-то раз среди рабов я встретила Егора… – Княгиня Заозерская мечтательно улыбнулась.
– Бога за такую милость молить надобно!
– Ох, своевольна ты, Милана, вечно перечишь. – Княгиня задумчиво сложила ладони перед лицом. – Прямо не понимаю, как тебя столько лет терплю? Скажи-ка мне, милая, а девки дворовые и особливо эта, индийская, без тебя с хлопотами по уходу за мною справятся? Одевать, раздевать, умывать, платья подбирать готовы?
– Справятся, хлопоты привычные. А Немка еще и станцует! – гордо вскинула подбородок Милана. – Меня куда отошлешь, хозяюшка?
– Тебя? Которая всегда мысли свои по каждому моему шагу имеет? Своенравна и упряма, но честна и преданна? – Елена в задумчивости поднесла палец к губам. – Куда тебя спровадить?.. А не поставить ли мне тебя в ключницы? Хозяйство больно большое развелось, не справляюсь. А как уедем надолго, так и вовсе беда! Справишься? Чего молчишь?
У Миланы и вправду перехватило дух. Ключница в любом доме – первый человек после хозяина. Всеми доходами и расходами, всеми припасами, всем скотом, постройками и казной заведует. Гостей на постой определяет, работникам платит, за порядком следит…
Пожалуй, что и важнее хозяина стать может, коли тот на иное что отвлечется.
– Постараюсь, матушка, – низко склонила голову бывшая дворовая девка.
– Пару дней еще за мной походи, определи, кто за старшую после тебя останется. Платье себе княжеское выбери, дабы достойно поста нового смотреться. Украшения купи. Тебе, чай, подношения уже носят. Светелку хорошую выбери. Достойную звания боярского. Дабы и бояре уважали. И смотри мне! Не забалуй! Иначе все мое доверие прахом пустишь. Ну и… Сама понимаешь.
– Слушаю, матушка.
– Что еще? – задумалась Елена. – И да! Невольницу эту из Индии… Ты ее языку нашему не учи и прочим накажи, чтобы не учили. Не понимает ничего, и слава Богу. Зело удобно при себе слугу глухонемого иметь. Ибо разговоры у меня с мужем все чаще такие случаются, о каковых чужим ушам лучше ничего не знать.
– Слушаю, матушка.
– Распорядись, чтобы стол в большой зале к обеду накрыли, ватажников и бояр, каковые трезвые, пригласи. Я же пока к мужу пойду, грех очередной искупать. Знала бы Асия, что в гареме меня услаждениям учила, для чего мне ее искусство понадобится…
Свою вину княгиня Елена, конечно же, успешно загладила. Егор, измученный ею до беспамятства, смирился с тем, что никого из соседей ему побеспокоить не удастся, отпустив лишь малопонятную для жены шутку: «Надеюсь, хотя бы от Монтесумы тебе ничего не надо…» А когда княгиня переспросила, кто это такой, небрежно махнул рукой: «Напрасно строишь планы. Он еще только лет через сто родится». Однако после этих слов Егор стал каким-то задумчивым, и Елена решила потом поспрошать об этом имени у купцов. Может, у «Монтесумы» и вправду имеется что-то очень важное?
– Надо бы у поморов поинтересоваться, с какой скоростью их кочи ходят, – закинув руки за голову, произнес князь. – Из всего, что я видел, их корабли самые крепкие. Опять же, можно не через Атлантику ломиться, а Беринговым проливом. Летом да вдоль берега. Там ведь сейчас никого?
– Давай сперва пообедаем, любый мой, – погладила его по голове супруга.
– Позавтракаем, – поправил ее Егор, откатился к краю постели, в задумчивости забыв поцеловать потянувшуюся к нему жену, и начал одеваться, бубня что-то себе под нос.
– Ты мне? – переспросила его Елена.
– Северным путем не пройти, – ответил князь. – С голоду опухнем. Разве только город на Амуре основать.
– Идем к столу, – оправившись перед зеркалом, позвала княгиня. – За обедом расскажешь. Я пока еще ни слова не поняла. Ровно индианка наша, Немка которая.
Однако, когда они наконец-то вышли из опочивальни, оказалось, что в горнице перед спальней собралось изрядное число дворни.
– Гонец к небе, княже, от царевны Айгиль! – торопливо сообщил боярин Федька, подскочив к повелителю.
Следом подошел круглолицый длинноусый воин в долгополом тегиляе, в каракулевой шапке со свесившейся набок макушкой, опоясанный саблей, спрятанной в медные ножны с синими эмалевыми кольцами. Воин стянул шапку, опустился на колено, вскинул свиток над головой.
– Благодарю тебя, витязь, – кивнул ему Егор, принимая грамоту, сломал печать, развернул бумагу, пробежал глазами, даже не пытаясь прочитать, передал жене.
– Великая правительница татарской Орды Айгиль Всевластная тебе, князь Егорий Заозерский, поклон шлет… – начала читать Елена. – Чтит она тебя и уважает… Дружбу ценит… Восхищена… Ага, вот: «Дошло до меня, друг мой Егорий, что литовский князь Витовт по наущению мерзкого Джелал-ад-Дина, называющего себя чингизидом, порешил учинить поход на мое государство, ныне полки свои исполчая и полагая начать войну еще до весенней распутицы». – Она пробежала глазами грамоту до конца и кивнула: – Прощается она с тобой с большой уважительностью и заверяет в искренней дружбе.
– Вот проклятие! – сжал кулак Егор. – Какой поход, откуда? Он же должен раны свои после Грюнвальдской битвы еще лет пять зализывать! У него же, по слухам, треть армии тогда полегла. И это не считая раненых и увечных.
– Клянусь правой рукой, княже, сие известие достоверно полностью, – не поднимая головы, сказал гонец. – Хан Джелал-ад-Дин с собой в Литву двадцать пять сотен всадников увел. Весь черный тумен, и еще несколько преданных эмиров со своими телохранителями. Многие зело хвастливы и обещают слугам дворов постоялых, где живут, и хозяевам их, и торговцам, и девкам блудным, что вернутся в Сарай вскорости и трон у мудрой прекрасной повелительницы отберут. Верно и то, что бояр своих князь Витовт исполчает и скрывать цели похода даже не думает. Они не боятся женщины и верят, что татарские тумены перейдут под их бунчуки сразу, едва токмо армия Джелал-ад-Дина появится на берегах Волги.
– Где же он возьмет армию? – недоверчиво покачал головой Егор. – Литва сильна, но сила ее не бесконечна. Да еще после Грюнвальда… Если он уведет последние войска на Орду, кто останется защищать Литву?
– С Римской империей у Польши и Литвы мир, с тевтонами мир, с Москвой мир. А тебя, любый мой, – Елена коснулась щеки мужа губами, – он, похоже, ничуть не боится.

Слово вестника

– Уверен ли ты в том, шляхтич? – наклонившись вперед, еще раз спросил уставшего гонца великий князь Литовский и Русский.
– Вот те крест, княже! – широко перекрестился стоящий на коленях мужчина в распахнутом армяке и лисьей шапке. – Своими глазами доспехи датские видел, кои русские ратники через Новгород на санях везли. Иные и мятые, и пробитые, и окровавленные. Сразу видать, что после сечи с мертвецов сняли, дабы добро не пропадало. Опять же и воины князя Заозерского, когда с устатку по кабакам пить разошлись, зело датчан проклинали, подлостью задумавших верх взять, обоз походный на чужой земле исподтишка побить. Сказывали, много сотен было датчан в той засаде. Меньше трех тысяч, но более одной. Злы на них новгородцы, рвутся войну продолжить, и князь их о том же желании сказывает. Первые сотни ватажные когда пришли, боярские дети сказывали, что раненых в Ладоге оставили, а армия отстала, ибо сани освобождать пришлось. Опосля главные силы стали подходить. Я обоза дождался, а как латы датские в санях увидел, так сразу в седло вскочил и к тебе помчался, княже!
– Точно датские? – недоверчиво переспросил Витовт.
– Русские такой брони не носят вовсе. Кирасы там были. Иные вороненые, иные крашеные. Но без крестов. Датчане, больше некому. И сами русские о том же говорят, и полон, сказывают, был.
– Большой?
– Бояре вернувшиеся признали, побили их всех со злости, княже. Иных и с пристрастием смерти предали. Повели себя датчане, ровно тати. Таково с ними и обошлись.
– Значит, королева Маргарита желала князя Егория ловким ударом уничтожить, а вместо этого токмо лютой ненависти добилась? – Князь Витовт наконец-то расслабился, рассмеялся, откинулся на спинку кресла. Снял с пояса небольшой бархатный кошель, бросил его гонцу: – Вот, получи. Ты принес важные вести и зело вовремя. Я запомнил твое имя и награжу достойно заслугам. Свободен, отдыхай.
– Ну же, друг мой, вот все и разрешилось! – Здесь, в Вильно, Джелал-ад-Дин показательно носил восточные одежды: расшитый шелком и атласом халат, перепоясанный усыпанной самоцветами саблей, войлочную тюбетейку с рубинами и изумрудами, мягкие войлочные сапоги с задранными вверх носками. Но толстый стеганый халат лишь подчеркивал худобу татарского хана. Провалившиеся темно-синие глаза, совсем тонкие усики, блеклая бородка. Князь Витовт с самого начала подозревал, что его верный и близкий союзник чем-то болен. Не наесть к тридцати годам никакого тела – это явно не к добру. – Ты можешь выступать, ничего не опасаясь. Подобной подлости стерпеть невозможно. Тем паче ее не спустит атаман Егорий. Злобен, пес, ако оса осенняя.
– Верны ли известия сии? – пожал плечами великий князь Литовский и Русский. Разменяв седьмой десяток лет, он научился осторожности. – Знамо, в Дании и Ганзе ушкуйника сего опасаются, смерти ему желают и планы о сем строили. Доходили слухи, что разом покончить с ним желают, благо никого за ним не стоит и мести можно не опасаться. Однако же… Увести все войска и оставить княжество беззащитным?
– Твое княжество на крепостях стоит, а не на ратях. Коли кто прийти и рискнет, в стены дубовые лбом упрется, – тяжело вздохнул хан. – Вернешься – отомстишь. Да и некому ныне супротив тебя выступать!
– После Грюнвальда разве что половина невредимыми вернулась. А ну и Орда рать крепкую супротив нас выставит? Кем тогда мстить?
– Как можешь ты так говорить, мой друг?! – остановился перед троном свергнутый чингизид. – Вспомни, разве я колебался, когда ты попросил меня о помощи? Разве я не проливал кровь за тебя и твою державу?! И что я слышу теперь? Это и есть твоя благодарность?
– Я не отказываю тебе, друг мой, – поспешил заверить гостя Витовт. – Я размышляю, как поступить наиболее разумно.
– Баба на троне, – презрительно сморщился Джелал-ад-Дин. – Что она сможет?
– Но ведь сесть смогла?
– У меня была неудачная сеча. Когда татары узнают, что я жив, они сами с радостью призовут меня в Сарай!
– Что же ты тогда туда не скачешь? – удивился князь. – Али твоего черного тумена не хватит, чтобы пройти через кочевья?
– Гафур-мирза, подлый предатель, не захочет этого допустить. И фряги, гнусные гяуры, позволили ей набрать наемников. Тумена не хватит. Орда татарская, все воины, весь народ наш примут меня с радостью. Но есть кучка крыс, что не захотят расстаться с теплыми местечками. Они и станут путаться под ногами.
– Вот видишь, тумена мало, – резонно ответил князь Витовт. – И литовцев моих тоже может не хватить. Надобно к брату моему Ягайло  обратиться за подмогой, чтобы уж точно перевес в силе имелся. Но вот согласится ли? Зачем ему это? Твоя сила – это моя сила. Мне же он доверяет мало. Хотя и знает, что все мои земли, все княжество после кончины моей перейдут к нему или его сыну. Нужно пообещать ему что-то весомое, от чего он не сможет отказаться.
– Пообещай ему Русь! – Татарский хан нервно пробежал по тронной зале от стены до стены. – Ярлык на великое княжение! От князя Василия все едино пользы никакой. После разора заперся у себя в Москве и носа наружу не кажет. Пусть лучше там достойный правитель сядет! Способный и за себя постоять, и дружбу хана великого в полной мере ценить.
– Вели Василию тоже в поход выступить! – тут же предложил литовский князь. – Он твой данник, он обязан подчиниться. А дабы не отказался, мы поход свой через Московию начнем. Когда рати под стенами встанут, то все сразу и раскроется. Коли присоединится зятек, то, стало быть, честный союзник. А нет… Тут же за измену и покараем.
– А если присоединится? – остановился чингизид, поняв, что затевается нечто, непонятное его разуму.
– Коли примкнет к армии нашей, то после победы, уже в Орде, на пиру в Сарае, его надобно в кандалы заковать да в яму замуровать, – гневно сжал кулаки литовский князь. – Ярлык же на великое княжение более достойному отдать.
Витовт предусмотрительно не назвал имени «достойного», хотя и так было ясно, кто именно, по его мнению, станет тем правителем, что окончательно объединит все славянские земли в своих руках.
– Чем же он тебя так прогневал, друг мой?
– Коли дочь моя Софья, ему в супруги доверенная, ныне в келье монастырской чахнет, то, по справедливости, и мужу ее Василию положено остаток дней в узилище крепком доживать, – выпрямился на троне великий князь Литовский и Русский Витовт.
Хан Джелал-ад-Дин недовольно поджал губы. Он понял, что сильно промахнулся: помощь литовцев и поляков можно было купить куда дешевле, нежели русским великим княжением. Кто же знал, что у Витовта такой зуб на своего зятя имеется? О такой мелочи, как пострижение русской княгини, хан даже не слышал. Иных дел всегда хватало. Но отступать теперь поздно. Слово не воробей, вылетело – не поймаешь.
– Я отпишу князю Василию сегодня же! – решительно сказал чингизид. – Прикажу исполчать рати и готовиться к походу. К тому дню, когда мы подойдем к Москве, он будет уже готов выступить в общей рати. Или понести кару. Ты ведь уже отдал приказ собирать полки?
– Грамоты давно написаны, кони оседланы, вестники ждут команды. Осталось только исполнить. Литовским полкам местом сбора назначена Вязьма , польским – Мценск. Мыслю, через месяц мои латники смогут вступить в московские земли. До того дня мы успеем навестить брата моего, короля Ягайло. Его полки соберутся месяцем позже и выступят на соединение к Москве, если Василий взбунтуется, либо к Дону, если москвичи примкнут к походу. Я полагаю объединить рати в верховье Дона и уже оттуда единой силой наступать на Сарай. Но сие также зависеть будет от противодействия ордынских воевод. Может статься, они пожелают дать нам сражение прямо в порубежье.
Джелал-ад-Дин с трудом сдержал гнев. Его лишили трона, а князя Витовта, не раз клявшегося в дружбе и преданности, заботит только месть Василию московскому! Литвин даже не советовался и с самого начала спланировал поход так, чтобы в первую голову ударить на Москву. Но сейчас не стоило высказывать свое мнение. Когда он вернет звание великого хана, тогда и настанет час вспомнить прежние обиды. Пока же самое главное: общий поход супротив наглой безродной узурпаторши наконец-то начался! Это значит, что к середине лета блудливая ханша Айгиль сядет на кол. А он будет стоять рядом и спрашивать, откуда ей пришла мысль занять его место?
Если посадить ее на кол с перекладиной, то жить она будет долго, очень долго. Не меньше недели. Сидеть, выть от боли и бессилия, молить о смерти. А он – отдыхать напротив за дастарханом, пить чай и любоваться этим зрелищем.

* * *

В это самое время Егор, разложив на полу светлицы выбеленную коровью шкуру, задумчиво рассматривал недавно нарисованную карту. Впечатление она производила удручающее. Центр Европы занимало огромное польско-литовско-русское государство, одним боком касающееся Балтийского моря немного правее будущего Калининграда, другим всего на одну ладонь не достающее Черного моря в районе будущей Одессы. На западе оно ограничивалось Одером, на востоке – Селигером и верховьями Дона. Причем там владения Витовта граничили не с московскими землями, а с Рязанским княжеством и Ордой. Московское княжество лежало у северных рубежей Витовта и уступало Литве размерами раз в пять. И ладно бы если только размерами. На западе ведь и с плотностью населения было куда как лучше. Там теплее, урожаи выше, народу может прокормиться больше. А у Вожникова, например, окрест Воже, кроме лесов и болот, ничего, почитай, и нет. Сотен пять пахарей, сотен пять охотников, да столько же рыбаков. В Литве на том же пространстве уже не полторы тысячи, а все пятнадцать легко поселятся.
– Так просто Витовта не возьмешь, – наконец выдохнул он. – Затопчет числом. Людей нужно больше…
– Ты все равно не успеешь, – сказала княгиня. – У тебя еще не все созванные люди собрались.
– Давно ты здесь? – оглянулся он на жену.
– Изрядно… – Елена подошла ближе, обняла его, поцеловала в щеку. – Ты так увлекся, что ничего вокруг не замечаешь. Однако же спасти свою Айгиль ты не успеешь, не судьба. Обозы медлительны, круговой путь долог. Это же опять через Онегу и Белое озеро идти, да по Волге вниз еще сколько. Обозы ратные тяжелы и медлительны. Месяца три, два – самое меньшее. До распутицы можешь не успеть. А после распутицы обозам дороги нет, токмо на ладьях и ушкуях. Так что где встанешь, там и застрянешь. Витовт же ударит по прямой, у него сразу за Курском ордынское порубежье. Коли начал исполчаться, через пару недель выступит и по зимней дороге через месяц к Сараю выйдет. Как бы ты ни хотел, ничего сделать не сможешь.
– Людей бы мне еще, Лена, тогда можно попытаться. Мне бы чуток добавить, а ему убавить. Тогда бы можно и сыграть…
– Ну, как в сказке. Чтобы двое из ларца… Так не бывает, любый мой. На все Божья воля. Смирись.
– Божья воля? – вскинул голову Егор.
– Господь решил так, что царевне придется отбиваться одной. Нам остается только молиться, чтобы Всевышний дал ей твердости.
– Ты уверена?
– В том, что ты не успеешь?
– Нет. В Божьей воле.
Княгиня не нашла что ответить, а Вожников уже распрямился, прикидывая что-то пальцем по карте, кивнул, потом еще раз, щелкнул пальцами:
– Это шанс! Милану позови.
– Она-то тебе зачем?
– Иголка нужна… – Егор распахнул дверь, высунулся: – Федька, ты здесь? Гонца ордынского позови. Хватит ему бока отлеживать, отдохнул.
Татарин не заставил себя ждать. Похоже, ему и самому не терпелось доставить госпоже ответ единственного союзника. Увы – очень далекого.
– Слушай меня внимательно, витязь, – обратился к нему Вожников. – Бери любые нужные припасы, заводных скакунов и, не жалея лошадей, мчись к князю галицкому и звенигородскому Юрию Дмитриевичу. – Егор сложил вдвое небольшой лоскут бархата, воткнул в него толстую швейную иглу и протянул гонцу: – Вот, передай ему мое письмо. С ответом возвращайся к своей повелительнице. Это все, торопись!
– А-а-а… – неуверенно протянул татарин, однако дисциплина взяла верх, и он поклонился: – Слушаю, княже!
После того как за ним закрылась дверь, Вожников приказал:
– Федька, рысью мчись в кремль, в архиепископские палаты. Скажи Симеону, что князь с супругой навестить его желает. Добавь, что дело важное, дабы он с пониманием отнесся и прочие дела отложил. Все, беги. Милая моя, без твоего острого ума мне не обойтись, переодевайся. Надеюсь, хоть на этот раз ты не устроишь мне очередного сюрприза.
Что задумал ее муж, княгиня не понимала, а потому решила одеться нейтрально: в скромное темно-синее платье без вышивок и украшений, ограничившись лишь тонкой цепочкой с рубиновым кулоном и такими же крохотными, но изящными серьгами. Весь ее вид означал: она в тяжелых мыслях, ей нужна помощь, но она полна достоинства и не станет унижаться до мольбы.
К удивлению княгини, арихиепископ Симеон был одет практически так же: в иссиня-черную рясу до пят. Крестик на тонкой цепочке, серая тафья на макушке.
Увидев гостей, священник поднялся с кресла, пошел навстречу, вытянув руки:
– Дети мои, двери моего дома всегда открыты для вас. Приход вашего слуги в неурочный час зело встревожил меня. Надеюсь, вы здоровы, дитя ваше не хворает? Ваша вера не потерпела сокрушения? Что побудило вас искать встречи столь поздним вечером?
– У меня выдался долгий день, отче, – сказал Егор, поцеловав протянутую руку. – Очень опасаюсь, что он не закончится еще многие, многие месяцы. Я могу увидеть грамоту, что прислал тебе митрополит Фотий?
– Да, конечно, сын мой, – после короткого колебания кивнул священник, отошел к неуклюжему, но прочному шкафу.
Полученный свиток Егор тут же передал жене:
– Посмотри его. Там есть слова о том, что князь Витовт предал православную веру или Церковь?
– «Отринув веру отцов в гордыне своей и алчности, людей православных на поругание латинянам богомерзким предав, раскол внеся в умы и ряды служителей Божьих…» – быстро наткнулась на подходящий отрывок Елена.
– Отлично. Нужно сделать с него списки. Не с грамоты, а только с этого отрывка и подписи митрополита. Нужно распространить копии как можно шире средь людей новгородских, а также в других городах и селениях. В наших, а можно и у соседей. В этом деле границ не существует. Пусть все знают, что митрополит Фотий обвиняет князя Витовта в измене православию, в том, что тот угнетает христиан, рушит храмы, склоняет священников к грехопадению, что люд православный стонет под гнетом латинян и нуждается в освобождении. Ты говорила, что Смоленск, Могилев, Вильно уже бунтовали? Вот и про это добавить. Что восстают, но латиняне восставших давят и православные нуждаются в нашей помощи.
– Что ты задумал, муж мой? – неуверенно спросила княгиня.
– Нам не одолеть Литвы военным походом, Лена. Витовт в сравнении с нами – это как гоблин рядом с хоббитом. Нам нужен всеобщий порыв, подъем всего народа против католической мерзости. Витовт ведь именно это собирается сделать: онемечить всех людей, оказавшихся в его власти. И поверь мне, он это сделает. Я знаю. Мы должны остановить эту заразу здесь и сейчас! Мы воюем не против Витовта и не за Орду. Мы воюем за православие против латинянства! И это все должны знать, все понимать и все помнить! И у нас, и в Литве, и в Польше! Если среди ляхов христиане, конечно же, остались.
– Однако ты суров, сын мой… – пробормотал не ожидавший такого резкого поворота дел архиепископ. – Ты больший Фотий, нежели сам митрополит.
– Мне некогда ловить митрополита, отче, и посему я обращаюсь к тебе. Дашь ли благословение моей рати на крестовый поход супротив княжества Литовского и Польского? Призовешь ли людей поддержать нас в этой битве? Новгородцев – помогать, литовцев – встречать хлебом-солью? И что самое главное: примешь ли под свою руку приходы, что нам удастся вырвать из лап отступника? Полагаю, в тамошние епархии понадобится назначать новых епископов и священников, дабы ересь не зародилась снова.
– Господь всемогущий, всевидящий, дай мне силу перед искусом сим… – перекрестился новгородский архиепископ.
– Думаешь, это не он послал меня к тебе, отче? – подступил к нему Егор. – Думаешь, не он надоумил тебя показать мне это письмо? Ведь все в руках Господа!
– Остановись, сын мой, не богохульствуй! – взмолился священник, отошел к своему «трону» и тяжело упал на него. – Крест взваливаешь на меня, княже, не по силам сим…
– А кто нас когда спрашивал, отче, что нам по силам, а что нет? – остановился перед архиепископом Вожников. – Какой крест дали, с тем жить и придется. Кряхти, но неси. Что скажешь, отче? Новой митрополии нужен иерарх. И не потом, а еще вчера.
– Митрополита Фотия Господь избрал для сей службы.
– Где же я его сейчас искать буду, отче? Фотию не судьба.
– Князя литовского гордыней попрекнуть, а самому ей же поддаться? – повысил голос Симеон.
– Ну так… если Фотий мешает… – Княгиня Елена возле шкафа громко щелкнула пальцами.
– Нет! – вздрогнул архиепископ. – Ни в коем разе!
– Мне нужен ответ, – поторопил священника Егор. – События меняются слишком быстро.
– Я должен помолиться, сын мой, – наконец сказал Симеон. – Господь вразумит меня и наставит на путь истинный.
– Надеюсь, хотя бы утром он даст тебе достаточно ясный ответ?
– Зачем ты торопишь меня, княже? – повысил голос арихепископ. – Как бы ты ни спешил, нужны многие дни, дабы набрать достаточно чернецов, чтобы заменить сотни священников, и достаточно игуменов и настоятелей, дабы заменить епископов!
Священник вдруг понял, что говорит, и спешно перекрестился. Потом перекрестил трудных гостей:
– Ступайте с Богом, дети мои. Утро вечера мудренее.
Симеон прикрыл глаза, смиряясь с тем, что внутренне он уже почти согласился с посулами лихого заозерского атамана, принесшего ему прямо в руки тайную давнишнюю мечту.
Архиепископ служил не себе. Он служил Богу и своей епархии, он заботился только о Вере и процветании доверенных ему монастырей и приходов. Он хорошо знал, что добрался до пределов своих возможностей, что боярский сын из северной Руси никогда в жизни не станет ни митрополитом, ни, конечно же, патриархом. Но душа его не желала останавливаться, и в грезах своих не раз он все же всходил по ступеням на кафедру никогда не зримого им царьградского собора Святой Софии. В мечтах же более скромных, на смертном одре, в почете и всеобщем уважении, он передавал новгородскую епархию в руки преемника, зело приросшую новыми приходами и обителями, разбогатевшую и усилившуюся. Чем и вызывал всеобщее восхищение и поклонение.
Мечты, мечты… К которым он тянулся и которые осаживал, напоминая себе о пастырском долге. Но которые оставались, временами прокрадываясь в душу и навевая сладкие сны.
Когда заматеревший атаман внезапно распахнул перед ним дверь к мечтам, Симеон ужаснулся, увидев перед собой не свет, а бездонную пропасть. И даже попятился.
Увы, человек слаб. Пропасть манила, пропасть обещала. Закипевший разум пастыря думал не о том, как остановить заозерского безумца, а о том, кто из игуменов согласится подняться до поставления в новые обширные епархии, кто станет окормлять города, где взять священников в бесчисленные мелкие храмы и как добиться того, чтобы за судом и наставлениями новые подчиненные обращались к нему, и только к нему, а не к прежним привычным иерархам.
Оказывается, он уже падал, падал в свою пропасть мечты, испытывая щекочущий восторг от новых ощущений, от легкости во всем теле и в мыслях, от новых надежд и новых возможностей. Ведь он сможет, теперь он действительно сможет отдать в руки наследнику епархию, что размерами и мощью многократно превзойдет ту, которую Симеон принял от многострадального архиепископа Иоанна!
Симеон понял, что отказаться от предложения атамана ушкуйников ему просто не по силам, что он пойдет вместе с князем, благословляя воинов на битвы и принимая несчастных литовцев, угнетаемых Витовтом, в лоно своей епархии, что найдет согласных на новые приходы дьяконов и архидьяконов, ибо многие из них жили служением не только Богу, но и родной земле, Господину Великому Новгороду, и сделают все ради его возвеличивания.
Но тем не менее архиепископ встал на колени перед складнем и начал истово молиться, прося Всевышнего дать ему вразумление и силы…
Силы для нового долгожданного служения.

* * *

Торопился не только князь Егорий Заозерский. Торопились все. Датский посланник барон Альбрехт фон Хольберг приготовил договоры уже на следующий день, принеся их на княжеское подворье для чтения и подписания. Федька провел было его к Вожникову, но тот, поглощенный своими раздумьями над картой, сразу отослал гостя к жене. Елена изучала свитки долго и внимательно, нашла какие-то недостатки, что-то подправила и отослала барона переписывать начисто.
Неподалеку от ворот посол датский столкнулся с послами Тевтонского ордена и тщательно раскланялся – что не прошло мимо глаз Федьки. Юный боярин шепнул о том князю, и когда княжеская чета усаживалась в кресла в горнице для приема, Егор сказал:
– Одной головной болью меньше. Похоже, датский посол сам же тевтонам о своих успехах и стучит. Среди наших предателя нет. А немцы все заодно, никому верить нельзя.
– В политике вообще никому нельзя верить, – заметила княгиня. – Но чужие обманы всегда можно использовать.
Дверь в горницу распахнулась, вошла уже знакомая троица. Барон фон Штернберг, слегка поклонившись, взмахнул шляпой и решительно потребовал ответа:
– Готов ли ты заключить мирный договор с Тевтонским орденом, князь Георгий Заозерский?
– Взгляд в прошлое подсказывает мне, барон, – кивнув, ответил Егор, – что Тевтонский орден не раз нападал на рубежи русские, желая оторвать от моей родины богатые земли и онемечить людей честных и православных. Взгляд на запад указывает мне, что люд православный и ныне в землях Тевтонского ордена унижения немалые терпит. Скажи мне, гость дорогой, по какой причине мне стоит заключать мир со столь недобрым соседом?
– Князь, ты преувеличиваешь опасности, – прижав шляпу к груди, спокойно сказал Михаэль фон Штернберг, – исходящие от моего ордена русскому порубежью. Столкновения храбрых рыцарей с ратниками Новгорода редки и малозначительны, война же большая закончилась еще полтора века назад. Исстари Тевтонский орден главные свои войны ведет с княжеством Литовским, каковое и Руси всей главным врагом является.
– Это надо понимать как предложение мужу моему военного союза против князя Витовта? – моментально поймала посла на слове Елена.
– Это есть предложение дальнейшего добрососедства и мирного договора, – вежливо поклонился барон княгине. – Трудно не заметить сбор многих полков ратных в Великом Новгороде. Все знают, что исполченная армия должна начать войну. Если в ответ на действия мужа твоего мы соберем свои силы возле порубежья, мы тоже не сможем вернуть ее обратно. Армия начнет войну уже независимо от наших желаний. Посему, дабы не проливать понапрасну кровь христианскую, договор о мире лучше заключить, не начиная битвы. Если, конечно же, именно битвы твой муж не желает.
– И много у вас осталось воинов после Грюнвальдской битвы? – ласково поинтересовался Егор.
– Их вполне достаточно, чтобы заставить твоих ушкуйников захлебнуться в крови! – решительно отрезал рыцарь и, уже мягче, добавил: – Однако же, в знак своих добрых намерений, магистр ордена барон Генрих фон Плауэн решил облегчить положение православных подданных, сняв запрет на ремонт обветшавших церквей и строительство новых и сняв ограничения на проведение молебнов.
– Чтобы я поверил в добрые намерения ордена, ему нужно взять на себя обязательство пропускать по своим рекам все ладьи и обозы, принадлежащие русским подданным или везущие товары для меня и моих людей. Задерживать корабли и обозы, принадлежащие державам и правителям, враждебным мне и всей Руси. А также взять обязательство не пропускать через свои земли никаких воинских сил или отдельных воинов, вызывающих подозрение во враждебных замыслах относительно меня или моих подданных.
– Подобные требования высказывают токмо побежденным, князь! Похоже, сей спор разрешить возможно лишь на поле брани! – Барон фон Штернберг развернулся так, что полы его плаща высоко взметнулись, сделал шаг к двери…
И в этот миг княгиня Заозерская произнесла всего лишь одно слово:
– Жемайтия…
Рыцарь замер, повернул назад:
– Орден достаточно силен, чтобы забрать Жемайтию обратно своими силами… – Но в этот раз его слова звучали без особой бодрости.
– Для этого понадобится согласие Литвы, – улыбнулась Елена. – Или того, кто окажется достаточно силен, чтобы ее опрокинуть.
– Чтобы орден получил Жемайтию, я должен получить в свою армию полк тевтонских рыцарей, – продолжил Егор.
– Никогда крестоносцы не примут над собой руку иноверца! – моментально вскинулся Михаэль фон Штернберг.
– Точно ли так? – поднялся с кресла Вожников. – Давай поговорим начистоту, барон. Война – дело разорительное и кровавое. Ныне у Литвы плохо с войсками и плохо с деньгами. У ордена плохо с войсками и плохо с деньгами. У меня с войсками хорошо. Но вот с деньгами плохо. Чтобы армия не разбежалась, ее нужно кормить. А чтобы ее прокормить, я сам должен кого-то съесть. Если кушать земли Тевтонского ордена, то за спиной будет Новгород, справа море, слева Литва. Стратегически это очень удобно. Если кушать Литву, то орден оказывается за спиной. Он может ударить в спину, может прервать линии снабжения, может пропустить врага. Чтобы решиться на такую авантюру, я должен быть не просто уверен в союзе с вами, я должен получить абсолютные гарантии. Требовать заложников от столь доблестных воинов унизительно. Но вот крупный отряд под командой знатного крестоносца в рядах моей армии должен, я полагаю, устроить обе стороны.
В горнице повисла тишина. Послы Тевтонского ордена размышляли. Было над чем. После минувшего поражения им предлагали возможность отомстить, причем малыми силами и чужими руками, да еще и вернуть потерянные земли.
– Нам нужно снестись с магистром, – наконец сказал один из кавалеров, одетых в балахоны.
– Послезавтра мы подписываем договор с королем Эриком, – скромно сообщила Елена. – Вы можете стать при том договоре наблюдателем, равно как посол Маргариты Датской подпишет наш договор, выступая наблюдателем при нем.
– Февраль, – сказал Егор. – До начала распутицы всего два месяца. Я не могу терять времени. Мои резоны вам теперь известны.
– Хорошо, – кивнул посол. – Мы подпишем этот союзный договор на время твоего похода против княжества Литовского и Русского, и королевства Польского.
Его соратники бросились к барону, что-то попытались доказать, однако рыцарь вскинул руку и громко объявил:
– Если магистр будет недоволен данным договором, я сам, лично, со своими товарищами и вассалами примкну к армии князя Георгия Заозерского и стану его союзником и заложником! Ручаюсь в этом словом дворянина!
Помощники посла отступили. Вопрос был решен.

* * *

Подписание договоров прошло очень скромно. Можно сказать – кулуарно. Барон из Дании, барон из Мариенбурга и князь из городка возле озера Воже по очереди скрепили подписями и печатями шесть пергаментных свитков и тут же их разобрали. Подняли полные красного вина кубки, коснулись их краями над подставкой для письма.
– Да продлятся вечно наше единомыслие и союз! – торжественно провозгласил Альбрехт фон Хольберг. – И пусть все наши ссоры и разногласия заканчиваются именно так!
– Пусть наши думы и желания совпадают как можно чаще! – кивнул Михаэль фон Штернберг.
– И пусть наш союз принесет удачу каждому! – закончил Егор, и после того как послы выпили, предложил: – Теперь прошу к столу пиршественному! Отпразднуем успешное окончание наших споров.
– Прости, князь Георгий, – приложил руку к груди крестоносец, – но, верный клятве, я обязан спешить в свои земли и созывать рыцарей, дабы примкнуть к тебе к назначенному сроку.
– Прости, княже, – поставил кубок барон фон Хольберг, – но моя повелительница и без того слишком долго томится в неизвестности.
Он низко поклонился и покинул горницу. Михаэль фон Штернберг повернулся к Елене:
– Восхищен твоей прозорливостью, княгиня!
– Всегда рада видеть в своем доме, барон!
– Быстро они, – удивился Егор, когда барон откланялся. – Думал, хоть как-то отметить захотят.
– Получить свое им интереснее. – Княгиня быстро развернула оставленные свитки и радостно расхохоталась: – Да! Да! Король Георгий Заозерский! Титул и подпись подтверждены печатями Тевтонского ордена и трех королевств… – Она торопливо свернула драгоценные документы. – Надо списки с них снять, дабы не потерялись.
– Вестей от архиепископа не было? – спросил Егор.
– Симеон дожидается, пока ты получишь договоры. В жизни случается всякое, в последний миг могли и передумать.
– Федька, – позвал преданного помощника Вожников. – Беги в кремль, сообщи, что все подписано. Пора…

Братья по вере

На день Григория Богослова, когда люди православные шли в церковь помянуть святого свечой и молитвой, меж церквей возле вечевой площади появился изможденный старик. Одетый в рубище, пошатываясь и непрерывно крестясь, он вопил:
– Помогите, люди добрые! Помогите, православные! Заступитесь за детишек маленьких! Оберегите от окаянных! Помогите, люди добрые!
– Что с тобой, отец? Откуда ты такой? – быстро нашлись доброхоты, что вытащили его из сугроба, обернули в шубу, потянули к храму, в тепло.
– Горе мое, горюшко! – вовсю надрывался несчастный. – Церковь-то я возле Гориц подновить попытался, да заловили меня на сем литовцы! Плетьми побили, опосля в дом вломились, жену и детишек тоже запороли, меня же до смерти хотели засечь, да насилу ушел, в возке купеческом затаился!
– Как же, разве преступление это? – не понимали его столпившиеся новгородцы.
– Да запрещено сие все в Литве строго-настрого! Коли церковь православная, то ни украшать, ни чинить нельзя, за то плетьми каждого бьют до полусмерти. А уж удумаешь новый храм построить – так и вовсе голову могут отсечь!
– Это как же? – не поверили столпившиеся люди, однако старик с надрывом жалился на то, как запарывают княжьи слуги православных за попытки сохранить свои церкви и молиться Иисусу Христу, плакался, что нет нигде защиты человеку истинно верующему, и не токмо простому смерду, но даже и боярину, и сыну боярскому, коих за веру и с земли согнать могут, и добро все выморочить.
– Это верно, про Литву такое сказывают, – неожиданно признал один из солидных купцов. – Я с товаром к Полоцку ездил, не раз жалобы такие слыхивал.
– В Вильно бунт пару лет тому супротив латинского колдовства случился, – припомнил другой.
– Эк их допекают, сердешных, – широко перекрестившись, пожалел старика третий. – Да смилуется Господь над вашими муками.
Возможно, горожане об этом несчастном и забыли бы, да только тем же днем в Новгород прибежало еще несколько переживших истязания христиан. И поскольку о притеснениях Витовта и Ягайло на Церковь знали многие, то и слухи о творимом у соседей безобразии стали быстро расходиться по дворам и улицам.
Тут же откуда-то пришла весть, что поставленный Вселенским Патриархом митрополит Фотий литовского князя вовсе предал анафеме. Поначалу этому не верили, но на второй день торговец медом привез из Звенигорода грамотку, в которой сказывалось, что Витовт веру отцов предал и более людьми православными править не может. Беглецы же из Литвы плакались по кабакам о том, что проклятый князь в отместку вовсе решил перебить всех, кто латинянам не поклонится, и уже есть немало повешенных и посеченных во гневе ляхами.
К четвертому дню, слыша о бесчинствах литвинов и шляхты, Новгород уже гудел от возмущения. Посему никого не удивило, когда на площади ударил вечевой колокол. Народ со всех концов потянулся к берегу Волхова, уже догадываясь, о чем пойдет речь.
На помост первыми выскочили беженцы из Литвы, кланяясь, крестясь и умоляя:
– Выручайте, братья православные! За веру свою погибаем! Гнобит нас погань латинянская, просто мочи нет! Церкви наши рушат, людей за скот считают! Иных и жгут живьем за отказ бросить веру истинную, женщин православных насилуют, детей в рабство продают! Руки рубят, коими себя крестом осеняешь! Спасайте, братья! Погибаем! Ради Бога нашего и Церкви святой мученичество принимаем!
Зов колокола привлек, конечно же, и многих членов совета господ: пришли бояре Кирилл Андреянович и Александр Фоминич, купеческий старшина Никифор Ратибор и Данила Ковригин, другие старшины и посадники.
– Бить их надобно! Кто тут есть из ушкуйников? Вот кого драть надобно, а не Орду полудохлую! Где храбрецы новгородские? – выкрикивали из толпы.
В ответ на это вперед вышел одетый в шубу поверх вышитой ферязи Кирилл Андреянович, громко спросил:
– Нечто ты войны желаешь, люд новгородский?!
– Войны! Бить их! Бить латинян кровожадных! Топить кровопийц поганых! – немедленно отозвалось вече.
Наконец неспешно, с достоинством, поднялся на помост архиепископ Симеон, одетый в одну лишь суконную серую рясу, оперся на посох, поднял руку. Толпа затихла.
– Я полон скорби, дети мои! – с горечью произнес архиепископ. – Спрашивали меня уже многие, правду ли сказывают о письме митрополита Фотия. Правда ли, что в горести от мук, кои на единоверцев наших обрушились, проклинает он князя Витовта и в измене обвиняет? – Симеон выдержал долгую паузу, обводя взглядом притихшую площадь. – Так вот, люди православные… Это правда!!! Вот это письмо! – вскинул он над головой скрепленный печатью свиток.
Новгородская толпа заревела – то ли радуясь своей правоте, то ли выказывая ненависть к изгаляющимся над православными людьми католикам.
– Коли хотите единоверцев своих от страданий избавить, готовьтесь к походу! – решительно провозгласил Симеон. – Сердце мое обливается кровью… Я сам, лично пойду вместе с вами, чтобы нести Слово Божие в заблудшие души и свет свободы – мученикам! Да придаст Господь силу и спасение каждому, кто посвятит себя священному долгу!
– На Литву, на Литву! – единодушно воспрянуло вече. – Защитим Слово Божие! Защитим рабов и мучеников!
Буквально на следующий день списки с письма митрополита Фотия появились во Пскове и Русе, в Торжке и Бежичах, Гдове и Ладоге, в Устюжне, Твери, Ярославле, Калуге, Ростове, Коломне, и даже в литовских Полоцке, Торопце и Витебске. Но если на земле князя Витовта лазутчики обходились раздачей свитков и обещанием скорого освобождения, то в городах русских ужасы латинства описывались вовсю, побуждая всех честных мужчин, способных носить оружие, присоединяться к походу против угнетателей, на защиту единоверцев.
Егор испытывал некоторые угрызения совести, понимая, что использует стремление русского народа к справедливости в своих корыстных целях. Однако знал он и то, что у него появился шанс спасти от позора и онемечивания, от забвения своего языка, своих корней и своего прошлого целые народы. И с его точки зрения, сохранение самосознания литовцев искупало маленькую ложь, которую он использовал, чтобы собрать достаточно сил для похода против сильнейшей мировой державы из всех ныне существующих.
Впрочем, Егор оказался единственным, кого хоть в малой степени беспокоила совесть. Все остальные – и бояре, и купцы, и сам архиепископ только радовались удачной идее и вкладывались в припасы и оружие для добровольцев, надеясь в скором будущем получить многократную отдачу от затеянного предприятия.
Новгород гудел, бурлил, строил планы и собирался с силами, а между тем в тот же день, когда Егор подписывал договоры с Данией и Тевтонским орденом, на княжеском подворье уже был собран первый ратный обоз, который пополз через озеро Ильмень к Русе, а затем вверх по реке Ловать, оставляя на своем пути базы с дровами и припасами. Обыденные десять верст в день – и Великих Лук изрядно полегчавший обоз достиг через двадцать дней, потом, перейдя границу Великого княжества Литовского и Русского, по зимнику двинулся дальше к Витебску. Никакого беспокойства у порубежных мытарей обоз не вызвал. Мало ли купцов что ни день из торговой республики в богатое княжество проезжает? Сбор таможенный заплатили, и ладно. А что охраны две сотни крепких суровых мужиков – так кто же в дальний путь с товаром без охраны отправляется? На дальних переходах по длинным зимним трактам случиться может всякое…

* * *

Шестнадцатое февраля в народе называется «починками». В этот день по обычаю начинают готовиться к лету, проверяя сбрую, телеги, косы, бороны, сохи и прочий инструмент. Именно в починки архиепископ собрал очередное вече, призвав весь православный люд выступить в едином порыве против гонителей христианской веры. Егор, знаменитый атаман и князь Заозерский, все это время молчаливо стоял за его спиной, наглядно показывая, кто именно будет командовать полками в дальнем походе.
Настроение народа переменчиво. Только когда вече постановило выступать народным ополчением на рассвете – вести их должны были Никифор Ратибор и боярин Александр Фоминич, – Егор облегченно перевел дух и помчался к себе на двор делать последние распоряжения. И первого, кого увидел – так это юного паренька, рядом с которым рубился против датских латников на мысу Волчий Нос.
– Откуда ты тут взялся, храбрец? – спешившись, обнял его Вожников. – Ты же должен в Ладоге раны залечивать!
– Не для того мы отчий дом покидали, княже, чтобы на печи валяться, когда вся Русь поднимается! – горячо ответил паренек. – Мы как о призыве митрополита услышали, так все разом решили обратно к полку возвращаться. Не за серебро ведь сражаемся – волю Господа исполняем, единоверцев от мук спасаем! Тут уж животы свои беречь и вовсе позором будет.
– Так ты, стало быть, не один?
– Все, кто после ран минувших отдыхал, княже, разом порешили к общей рати ехать!
Действительно, от конюшни и бани, от хором, отведенных под постой боярам и кубенскому княжичу, к ним потянулись молодые бояре, с надеждой глядя на Вожникова: возьмет или прогонит?
– А ведь я даже имен ваших не знаю… – вздохнул князь Заозерский, глядя на жизнерадостного юнца с голубыми горящими глазами и рыжим пушком на подбородке и верхней губе.
– Боярский сын Даниил, княже! – с готовностью выпалил паренек.
– А меня Вонуфием отец с матерью нарекли! – поторопился сообщить второй мальчишка, с рыжими кудрями, торчащими из-под тафьи.
– Меня – Фролом!
– Владислав я!
– Ярополк!
– Афанасий!
Егор закрутил головой, пытаясь запомнить имена. Раненых он оставлял около трех десятков, боярских детей во дворе собралось человек восемь. Видимо, кто-то был в доме или в городе, а кто-то все же остался в Ладоге долечивать раны. Однако общий настрой молодых воинов ему понравился. Молодцы. Патриоты. На таких можно положиться.
– Коли ваша совесть требует меч во имя справедливости обнажить, не мне ей перечить, – сказал Вожников. – Идите отдыхать. На рассвете выступаем!
Утром в движение пришел весь Господин Великий Новгород, но сотни князя Заозерского, как всегда, оказались самыми стремительными. Выйдя на Волхов вместе с ополченцами, бояре и ватажники из его дружины на рысях умчались вперед, только через два часа перешли на шаг, давая отдых коням, потом снова на рысь, еще час отдыха, потом снова рысь – и к закату вошли на улицы обширных предместий Русы. Солеварни здесь стояли далеко друг от друга, а потому и сам город больше походил на очень большую деревню из разбросанных тут и там обширных дворов. Путников ждали котлы с горячей кашей и сытом, лошадей – ясли с овсом и охапки сена. Всем оставалось только поесть и ложиться спать. Чтобы утром снова подняться в седла и мчаться вверх по Ловати, высекая подковами ледяную крупку из широкой, но извилистой зимней дороги.
Вторая остановка была в городе Холм, третья – в Великих Луках, где конница сменила вымотанных до предела лошадей на свежих.
Этот город считался порубежным, Новгород и князь Витовт владели им совместно , и потому Егор отправил сюда вперед Угрюма с его опытными остепенившимися ватажниками, которые все вместе изображали охрану обоза. Перед подходом главных сил они должны были захватить изнутри ворота и оружейные склады, сдержать вражескую стражу. Однако литовские порубежники оказались на диво сообразительными и при появлении на реке сразу нескольких тысяч русских воинов предпочли не класть головы понапрасну. Скинув броню, они прикинулись мирными горожанами, благо жили по домам, а не в казармах, и затаились, ожидая, что решат победители.
Вожников приказал воеводе привести их к присяге Новгороду и забрать оружие, чтобы по глупости чего не учинили. Архиепископ Симеон, ехавший вместе с войском в легком возке, тоже согласился, что кровь лишняя ни к чему – и на рассвете армия двинулась дальше уже по чужой земле, оставив за спиной первый из освобожденных городов.
Вскоре после полудня конница вышла к Западной Двине, а к вечеру нагнала медлительный и тяжелый обоз с ратными припасами. Ровно в полдень двадцать первого февраля окрестности стольного города Витебска наполнились вооруженными всадниками. Все случилось настолько внезапно, что из обширных ремесленных слобод, окружающих столицу воеводства, под защиту стен не успел убежать практически никто. Еще немного – и ватажники просто ворвались бы в город с ходу, но кто-то из излишне глазастых караульных ударил в набат, стража тут же захлопнула все ворота. Мосты поднялись буквально перед мордами новгородских коней.
– Даже коснулся его рукой, княже! – похвастался вернувшийся с докладом боярский сын Даниил. – Он начал подниматься, когда всего с десяток шагов до него оставалось! Чуть-чуть не поспели! – Юный воин весь раскраснелся, а разгоряченный конь под ним крутился юлой. – И что теперь?
– Теперь нам тут не меньше года стоять, – оценил мощь высоких каменных стен сын князя кубенского Семен. – Эти штурмом не взять, токмо осадой.
– Угрюм, Никита, ватажников по слободам разошлите, пусть дома занимают. А то как бы кто из местных сдуру избы не запалил, – приказал Егор. – Осаду держать лучше в тепле, возле печи да на полатях. И это… Не забывайте, мы их освобождать от латинянства пришли, а не мстить за что-нибудь али грабить. Так что поаккуратнее. Княжич Семен! Ты с боярской сотней занимай слободы, что напротив западных ворот. Учить тебя не стану, ты эту науку по наследству знать должен, с молоком матери впитать. Я же в ожидании обоза крепостицу осмотрю повнимательнее.
Могущество крепостных стен Витебска и вправду производило угнетающее впечатление. Прежде всего они были каменными. Невероятная редкость в этом мире, полном леса и умелых плотников. Тем не менее основавшие город витебские князья не пожалели сил и средств, чтобы огромную, в полторы версты длиной, стену поднять из камня, да еще и усилить ее тремя десятками башен. Мало того, внутри имелась еще одна крепость, размерами мало уступающая обширному подворью Егора на озере Воже – но здесь она поднималась над городом на высоком холме с крутыми склонами.
Итого: двадцатиметровый вал, поверх которого десятиметровая стена, дальше холм высотой метров пятьдесят, над которым поднимается еще метров двадцать каменных укреплений. И это не считая того, что внутри город тоже, по слухам, был разделен стенами на части. Радовало только то, что на улице стояла зима, и атакующим не понадобится переплывать ров. Кроме того, стена не была рассчитана на оборону пушками – она плавно повторяла изгибы текущего перед ней ручья. Да и бойницы со стволами виднелись только в мощных надвратных башнях.
– Справимся, атаман? – неожиданно громко спросил Федька, ехавший за Вожниковым по пятам.
– Все в руках Божьих, – не рискнул бахвалиться Егор. – С него лучше и начать. Как там наш архиепископ, прибыл?
– Сейчас узнаю! – Юный боярин поворотил коня и дал ему шпоры.
Симеон приехал вместе с обозом, и пока тот втягивался на слободские улицы предместья, поспешил к восточным воротам, потребовав к себе внимания.
– Я, пастырь Церкви Христовой, милостью вселенского патриарха поставленный на кафедру Великого Новгорода, принес вам слово истинное, дети мои! – ударил архиепископ посохом в мерзлую землю. В этот раз он был одет во все красное, как и положено иерарху, и впечатление производил немного зловещее. – Именем Господа нашего Иисуса Христа требую от вас, жители города Витебска, кои в Бога веруют, немедля раскрыть ворота и впустить наше христианское воинство.
– Ты чего, умом тронулся, старый?! – ответил ему со стены совсем молодой голос. – Кому ты тут нужен, поганый схизматик?
– Вот, смотрите! – поднял над головой свиток Симеон. – Сей грамотой митрополит Фотий предает князя Витовта анафеме за отпадение от лона Церкви Христовой! Более вы не должны служить ему, исполнять клятвы, данные ему, и исполнять присланные им приказы! Богоотступник он! Вас же епархия новгородская готова принять и окормлять, ако Всевышним для христиан предначертано!
– Иди отсель подобру-поздорову, безумный старик, пока не стрельнули! – посоветовал уже кто-то другой.
– Два дня вам даю на размышление! – крикнул Егор, стоя немного дальше. – Коли в первый день сдадитесь, токмо присягу от вас приму и выкуп возьму малый. Коли на второй – то наместника посажу и большой выкуп. Коли штурм начну, уже не остановлюсь, буду брать на меч, как город вражий, нехристианский.
– Титьку мамкину пососи! Хваталки еще не выросли – Витебск взять! – захохотали на стене. Прочие комментарии были еще более грубы и неприличны.
– Покайтесь, люди витебские! – снова призвал архиепископ. – Покайтесь, пока не поздно!
Князь Заозерский слушать дальше не стал. Он был уверен, что город не сдастся. Имея такие мощные укрепления, выкидывать белый флаг не станет никто. В воеводах же тут сидел наверняка кто-то родовитый и обласканный или князем Витовтом, или королем Ягайло. Что в принципе здесь означало одно и то же.
Свернув к обозу, он отыскал возки с пушками, порох и откованные Кривобоком новые заряды. Ничего не потерялось, все было на месте.
– Что же, тогда завтра и начнем! – решил Вожников.
По удивительному совпадению, в этот самый час и те же самые слова произнес великий князь Витовт, окончив смотр собранной у Вязьмы армии. Рати в этот раз были не самые могучие, всего семь тысяч бояр. Но тысяч пять должно подойти шляхты, столько же наверняка даст московский Василий, тумен Джелал-ад-Дина – еще две с половиной тысячи неплохих воинов. Против Орды должно хватить. Она сейчас переживает не самые лучшие времена. Да еще и баба на троне… Хватит и двадцати!
– Распускай полки, – разрешил Витовт едущему рядом стремя в стремя усатому и безбородому гетману, боярину Федору Ходкевичу. – Пусть отдыхают. Поутру выступаем на Москву!

* * *

Несмотря на огромные размеры, ворот Витебск имел всего трое. Напротив каждых ватажники устроили баррикады из подручного добра и оставили дежурные сотни. Однако военные действия покамест ограничивались задорным переругиванием и редким пусканием стрел. Время от времени то к одним, то к другим воротам приходил архиепископ, увещевая осажденных, призывая их к покаянию и капитуляции.
Егор же тем временем подогнал сани с артиллерийским припасом на улицу, выходящую торцом к изгибу стены со стороны ручья, в трех башнях от северных ворот, и стал неторопливо обустраивать позицию. За время, прошедшее после получения алмазных сверл, Кривобок успел высверлить только пять стволов малого калибра, с кулак, и три – крупного, с голову. Кованые снаряды с мягким свинцовым ободком обходились: маленькие – по рублю, взрывные крупные – и вовсе по пятнадцать рублей каждый. На такие деньги у татар можно было купить трех крепких породистых жеребцов. Фактически в санях со снарядами лежал большой табун – целый тумен снарядить хватит. И если уж палить таким сокровищем из «бриллиантовых» пушек – Егор предпочитал делать это сам.
Помогали ему работяги с кузнечной мельницы, отправленные Кривобоком вместе с товаром. Ребята крепкие и хорошо понимающие, что к чему и зачем.
Поперек улицы они положили бревно, в котором вырубили три паза, в них поместили концы стволов. Для казенной части вырыли ямы. Торцевые стенки, которые должны были принимать отдачу, в несколько заходов пропитали теплой водой, чтобы потом хорошенько промерзли. На вал пушки наводили, забивая клинья в пазах под стволы. Егор самолично направил среднюю примерно на две сажени ниже основания ближней башни, две другие – справа и слева от нее на ту же высоту. Возвышения устанавливать не стал: учитывая вес снарядов и дальнобойность новых стволов, им можно было и пренебречь.
– Заряжай! – наконец распорядился Вожников.
Пушкари ловко закинули в ствол хорошо провощенный сатиновый картуз со строго отмеренной порцией пороха, прибили его деревянным пыжом, обмотанным по краю кожей, поднесли оперенную сосиску в полтора пуда весом. Спереди и сзади в отверстиях выглядывали фитили. Егор самолично запалил оба лучиной из жаровни, заткнул деревянными пробками, чтобы в полете не раздуло ветром, кивнул:
– Молись!
– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя твое; да приидет царствие твое; да будет воля твоя и на земле, как на небе… – забормотали сразу все пушкари, хорошо знающие, что длины огнепроводного, пропитанного емчугой и покрытого воском шнура хватает ровно на пять полных молитв.
После первой хвостовые ребра снаряда задвинули в ствол, под слова второй специальным тяжелым шомполом трое работяг загнали его в глубину черного жерла, сминая свинцовый ободок точно в размер канала. На третьей отпрянули в стороны, закрывая уши руками. Егор подхватил шест с запальником – раскаленным в жаровне железным штырем, – ткнул в отверстие на конце ствола.
«Д-дадах!» – пушка выплюнула облако белого дыма, и князь Заозерский оглох от неожиданно яростного грохота. И ослеп – облако заслонило весь обзор. Громко чертыхаясь, он отбежал в сторону, подпрыгнул на тын, огораживающий чей-то двор, зацепился за верх, подтянулся. И как раз вовремя, чтобы увидеть, как под башней вздыбился вулкан, выплескивая землю и дым из узкого кратера.
– Есть! – спрыгнув, закричал он. – Заряжай!
Два следующих выстрела они сделали наугад, полагаясь на то, что наводка не сбилась. Потом тщательно пробанили стволы, избавляясь от мельчайших остатков тряпочных картузов, которые запросто могли остаться тлеть в глубине ствола. И тогда попытка перезарядить может окончиться взрывом. Вожников не торопился – ждал, пока рассеется дым.
Вскоре от крепости донеслись радостные крики. Скорее всего кричали ватажники – не литовцы же обстрелу радовались! Потеряв терпение, Егор пошел вперед, выбрался из клубов дыма на открытое пространство и увидел, что под выбранной им башней возникла широкая протяженная выбоина примерно пяти саженей в длину и одной в ширину. Собравшиеся на стене воины перегибались через край кладки и пытались понять, отчего так ликуют враги. Однако, похоже, еще не очень понимали значения происходящего.
Вожников вернулся к пушкам, кивнул:
– Работаем залпом. Порох кладите.
Дым более-менее развеялся, так что князь смог проверить наводку, немного подправил сбившийся прицел, скомандовал:
– Заряжай по одному! – Пушкари поднесли снаряд, он запалил фитили, заткнул отверстия: – Молись!
Через два «Отче наш» левая пушка жахнула, работники тут же поднесли второй снаряд. Молитва, выстрел, потом третий.
– Баньте! – Вожников прошел до конца улицы, убедился, что все три снаряда легли в цель, заметно углубив канаву в валу и слегка ее расширив, и повернул обратно.
Вслед полетели стрелы. Несколько впилось в землю по сторонам, одна чиркнула по спине, по пластинам колонтаря. Егор даже не обернулся. Он знал, что до пушек лучники все равно не добьют, слишком далеко. Огнестрел же в этом мире палил пока что еще хуже.
– Заряжай!
После второго строенного залпа со стороны восточных ворот послышались крики, звон железа. Литовцы сделали единственное, что им оставалось – отважились на вылазку, надеясь прорваться к пушкам и уничтожить. Но пробиться через баррикаду не смогли. Да и как? Вряд ли в городе и в лучшее время насчитывалось больше двух тысяч воинов. Но в позапрошлом году хоругвь Витебска потрепали крестоносцы, в этом – князь Витовт часть сил забрал для похода на Орду. Значит, за стенами сидит от силы половина… Один к десяти против тысяч Егора. В открытом бою и нескольких часов не продержатся.
– Ты как, княже? – прибежал с двумя щитами Федька. – Я видел, литва стрелы метать начала.
– Спохватился… Где ты раньше был?
– Дык обед варил, атаман. Время уже за полдень!
– Правда? – удивился Вожников. – Уже? Как быстро день бежит. Похоже, поесть сегодня не получится. Если до завтра оставить, литовцы укрепиться успеют. Все, не мешай. Дым рассеивается…
Егор снова припал к стволам, проверяя прицел, дал команду на залп, ушел вперед, на этот раз прихватив щит. Однако в него не стреляли. И без того на берегу перед ручьем собралась изрядная толпа ватажников, защитникам было в кого целиться. Вал под стеной был весь изрыт глубокими воронками, многие из которых уходили глубоко под башню, лед протоки покрывал толстый слой земли, камней и деревянной щепы. Стало ясно, что стоять укреплению осталось совсем немного…
– Заряжай! – вернулся на позицию Егор.
– Не спеши, княже! – появился средь облаков дыма Федька в своем нарядном зипуне, но опоясанный саблей. На этот раз он старательно тащил тяжелый котел, от которого аппетитно пахло мясом. – Коли вам отвлечься некогда, так давайте здесь поснедаем.
– Молись!
– А?! – Юный боярин уронил котел, только чудом не раскидав кашу, схватился за саблю. Но объяснять ему, что означает эта команда, было, естественно, некогда.
Снаряд – банник – запальный крюк – выстрел!
Земля вздрогнула, а пушкари уже несли от саней очередную оперенную железную «сарделину». Егор развернул фитили, поджег, заправил, заткнул:
– Молись!
Еще выстрел, еще – и князь Заозерский махнул рукой:
– Переводи дух, доставай ложки! Не пропадать же добру!
Поев наравне со всеми в общем кругу и облизав ложку, Егор отправился к стволам. Пользуясь тем, что за время обеда ветер наконец-то разметал густой пороховой дым, он снова припал к стволам, прицеливаясь, как мог, под самый срез обнажившегося от земли фундамента.
– Заряжай!
Один за другим в грунт под башню вошли три полупудовых пороховых заряда, раз за разом выкидывая из-под нее остатки опоры и заметно раскачивая. Вниз непрерывным потоком сыпались валуны, куски раствора и целые зубцы стены, оказавшиеся слишком плохо закрепленными. Лучники и копейщики на башне закричали от ужаса, пытаясь удержать равновесие, а сама она начала медленно валиться вперед, все разгоняясь и разгоняясь, сорвавшись с остатков фундамента, и с размаха охнулась о землю, заставив ее содрогнуться и выбив высоко ввысь фонтаны воды из-под не выдержавшего подобного удара льда. Волна прокатилась по ручью, превращая его поверхность в белую влажную кашу, но сама башня, ныне обратившаяся в кучу камня, оказалась достаточно высокой насыпью, чтобы стать мостом с берега на берег.
– Ур-ра-а-а!!! – Ватажники выхватили мечи и сабли и дружно ринулись вперед, через провал в стене, на беззащитные улицы города. Им никто ничего не приказывал – Егор сам не ожидал, что все получится так быстро, и не успел спланировать атаку. Людей вела в нападение неистребимая жажда добычи. Не прошло и четверти часа, как большая часть десятитысячной новгородской армии уже захлестнула город, с ходу ворвавшись из Нижнего в Верхний замок. Привратники, несущие службу в самом центре Витебска, ничего не знали о прорыве внешней стены и не успели вовремя отреагировать на опасность.
Однако Вожников о том, что творилось в городе, мог только предполагать. Правда, зная своих бойцов, он догадывался, что дело продвигается неплохо, и нужно лишь оказать ватажникам некоторую поддержку.
– Не отвлекаться! – предупредил он пушкарей. – Самое трудное еще только начинается! Снимаем стволы, переносим бревно на две сотни шагов вперед и слегка поворачиваем. За работу!
На хлопоты ушло больше часа: новая позиция, новые ямы, снова пропитывание земли водой и ожидание, пока грунт схватится. Теперь пушки смотрели на склон Узгорского замка, стены которого стояли почти на самом краю склона. Отбиваться от штурмов так было, конечно же, легче: удобнее простреливать подступы до самого основания, атакующим не оставалось места под стенами, чтобы передохнуть и накопиться. Но вот противостоять оползням…
– Заряжай! – наведя пушку на цель, приказал Егор, хлопнул по плечу одного из работяг: – Крепила, как скомандую – запаливай фитили и стреляй. Справишься?
– Сделаю, княже, – кивнул мужчина.
Егор, забежав в ближний двор, быстро забрался на крышу сарая, выпрямился на нем во весь рост, повернулся к замковой горе:
– Давай!
Пушкари засуетились, вскоре послышалась знакомая команда: «Молись!», жахнул выстрел, мгновенно закрывший всю улицу белой пеленой. И вскоре на склоне, примерно на полста шагов левее темного пятна, в которое целился князь, и на два десятка саженей ниже взметнулся черный разрыв.
Князь Заозерский, спрыгнув, вернулся к пушкарям, легким постукиванием рукоятью тяжелого ножа по клину слегка сдвинул наводку вправо, нижним его чуть-чуть приподнял. Выпрямился:
– Заряжай! А я пойду посмотрю, куда на этот раз ляжет.
Второй снаряд взорвался именно там, где он и хотел: на склоне в двух саженях ниже стены. Там, где фундамента уже совершенно точно не было. Теперь оставалось только подрыться под него десятком взрывов, каждый из которых углублял яму на сажень, а то и поболее. И, разумеется, для обвала стены подкоп должен быть достаточно широким.
– Наводим второй! – приказал Егор, пристраивая его на глазок примерно так же, как и первый. – Крепила, готов?
– Да, княже!
– Жди команду… – Вожников побежал обратно на крышу. – Давай!
Снаряд лег на удивление точно, специально так не наведешь. Егор спустился вниз, присел возле третьего ствола. Достал нож, намереваясь вбивать клинышки под округлые, луженные в льняном масле бока, когда из белых клубов дыма внезапно появились одетые в латы копейщики и с ходу накололи на острия пик двоих из пушкарей. Князя внизу они, похоже, не заметили, и Вожников, не растерявшись, ударил под кольчужную юбку одного, второго… Метнулся в сторону, вогнал нож в ступню третьему, вскочил, выхватывая саблю, отбил ею выпад еще одного появившегося из тумана латника, вогнал нож ему под кадык. Нырнул вниз, спасаясь от укола, отбежал, налетел сбоку на чужака, чикнул его по горлу, перескочил дальше, разворачиваясь лицом к врагу.
Колыхнулись клубы дыма, из них вышли ровные молчаливые ряды то ли людей, то ли призраков, сомкнувшихся плечом к плечу и выставивших вперед опущенные копья. Егор попытался подбить вверх один из наконечников – к его груди тут же метнулись два других, насилу успел отшатнуться. Жив остался только потому, что латники стремились сохранить строй и не стали вырываться вперед, чтобы дотянуться до жертвы.
Хотя шансов уцелеть, если честно, Вожников не видел. Разве только разворачиваться и драпать.
И вдруг грудь князя закрыл толстый деревянный щит. Копья уперлись в него, Егор тут же поднырнул под длинные древки, с широкого замаха рубанул саблей по ближайшим ногам. Откатился, пока не успели заметить и наколоть соседи, встал за спиной Федьки, державшего сразу два щита, дохнул ему в ухо: «Ты вовремя!» – снова поднырнул, рубанул. Но когда откатывался, ощутил сильный удар в бок. Пластины колонтаря выдержали, но князь понял, что третья попытка закончится плачевно.
Как назло, ветер бодро развеивал дым, видимость заметно улучшилась. Стало ясно, что их на улице осталось всего двое против полутора десятков литовцев – умелых копейщиков, действующих слаженно и решительно. Напирая на последнюю парочку, не давая повернуться, подставить спину, маленький отряд замедлил движение правым краем, ускорил левым – и Егор с Федькой оказались прижатыми спиной к какому-то дому, окруженные полукругом врагов, до которых Вожников своей короткой сабелькой не мог даже дотянуться.
– Ну, давайте быстрее! – смирился со смертью Егор. – Чего ждете?
Копейщики выжидали. Видимо, их командир размышлял, что лучше: брать русских в плен или прикончить и бежать из обреченного города? Свою задачу маленький отряд в любом случае выполнил: теперь смертоносная батарея замолчала навсегда.
Топот копыт заставил всех повернуть головы – по улице, опустив копья, галопом промелькнули несколько всадников, врезались в литовский полукруг, кого-то наколов, кого-то затоптав, кого-то просто сбив с ног, промчались дальше и осадили лошадей, разворачиваясь для новой атаки.
Егор ринулся влево, поддев ножом и саблей древки двух крайних латников, не попавших под удар конницы, подскочил на расстояние удара и крутанулся, разрубая ближнему врагу лицо. Правый бросил копье, выдернул меч, тут же попытался со всей силы вогнать его Вожникову в грудь. Егор повернулся – клинок безопасно прошелестел по нагрудным пластинам колонтаря. Ответный удар тут же срубил беззащитную кисть вытянутой руки. Крик боли, шаг назад – и кривой индийский кинжал вонзился несчастному под подбородок.
Князь огляделся: Федька был цел, хотя один из его щитов и раскололся пополам; всадники добивали последнего литовца.
– Откуда ты взялся, боярин Даниил? – узнал ближнего воина Егор.
– Княжич Семен прислал к тебе с вопросом! Слышал он, что ратники твои стену уже разбили и в Витебске дерутся. Он же без дела стоит. В сече себя показать желает.
– Передай, пусть и дальше западные ворота стережет. Опасаюсь я, через них полки литовские убежать попытаются. Нет, постой… Пусть хоть полсотни детей боярских пришлет. Похоже, пушки нужно беречь со всем тщанием. Без них замка не взять. Литовцы это, сам видишь, тоже понимают… Откуда взялись, ума не приложу.
– Из северных ворот. Там ныне никого, все ратники в городе дерутся.
– Вот бесовы дети! – сплюнул Егор. – Федька, пройди по слободам, поищи, кто тут еще остался. Не все же они внутрь вломились! Мне одному с пушками не справиться. А работяг, видишь, перебили. В общем, кого найдешь – присылай сюда. И ты, боярин, тоже скачи, чего ждешь? Как бы княжич сгоряча глупости какой не сотворил.
Но в этот вечер пушки больше ни разу не выстрелили. Хотя свободных ватажников удалось найти довольно быстро – отряд Угрюма честно сторожил восточные ворота и соблазну поучаствовать в грабеже не поддался, – однако научить новых помощников работе с шомполами и банниками, объяснить, что к чему, князь Заозерский до сумерек уже не успел.
Дальнейшая осада растянулась еще на три дня. Новые помощники князя в обслуживании пушек разбирались плохо и огненного зелья откровенно побаивались. Посему Егор предпочитал заканчивать пробанивание сам, сам закладывать картузы с порохом и пыжи. Ватажников он звал только тогда, когда требовалась дополнительная сила: прибить заряд, поднести и заправить снаряд. Загнать его до упора вниз в одиночку было просто физически невозможно.
В результате скорострельность батареи упала примерно до трех выстрелов в час. С одной стороны, дым теперь успевал рассеиваться, и Вожникову удавалось спокойно прицелиться, с другой – разрушение склона продвигалось невероятно медленно.
Впрочем, кроме него, это никого не беспокоило. Ватажники увлеченно грабили город, не обращая особого внимания на редкие обстрелы из замка. Сотни Угрюма тоже вошли в город – осуществлять вылазки из восточных ворот стало уже некому. Бояре из отряда княжича Семена тоже наведывались в Витебск, но по очереди, и службу у западных ворот несли честно.
Выстрел. Выстрел. Выстрел… Егор порядком устал и перестал верить, что сможет добиться успеха. Первая попытка оказалась слишком удачной, чтобы такое чудо могло повториться. Однако в середине третьего дня, после очередного разрыва в толще холма, склон неожиданно вздрогнул и длинным многосаженным пластом поехал вниз, неся на себе длинный участок стены и какую-то постройку. Эти укрепления даже не разрушились, но защищать Узгорский замок больше уже не могли.
Город наполнился восторженными криками, вскоре на склоне замелькали фигурки людей. Огибая съехавшую стену, они торопливо карабкались наверх. Защитники, похожие издалека на игрушечных солдатиков, кидали в них копья и метали стрелы, пытались столкнуть на головы камни, телеги, скамьи, но особого успеха не добились. Их было слишком мало, сопротивление оказалось сломлено в считаные минуты.
Витебск пал.

* * *

Литовский обоз уже шестой день полз через бесконечные русские леса, когда голову армии догнал всадник на измученном, покрытом пеной коне, с поклоном передал великому князю грамоту и немедленно отстал, словно у скакуна не осталось сил более ни для единого шага. Отпустив поводья, Витовт развернул свиток, пробежал глазами, скривился и свернул его.
– Что там, друг мой? – поинтересовался хан Джелал-ад-Дин.
– Новгородский атаман опять всех обманул. – Великий князь уронил свиток под копыта коней. – Он все-таки напал на меня. Пан Чекашин, воевода великолукский, отписку прислал. Признался, что ради спасения живота свого присягу Новгороду дал, однако же, тем доверие заслужив, от ворога убег. Пишет: мол, Егорий, князь разбойников, имея при себе около десяти тысяч сабель, Великие Луки одолев, на Витебск пошел.
– Шайтан, дитя ехидны! – презрительно сплюнул чингизид. – Ложь его второе имя!
– Да, – согласился князь Витовт. – Хитер и изворотлив, ровно червяк. Но глуп при том безмерно. Нет на земле армии, способной одолеть могучие стены этого города. Витебск еще при отце моем был в камень весь одет. Не подожжешь, не пробьешь, не подступишься. Лучше бы он грызся со своими датчанами. У них там воинов достойных по пальцам перечесть. С ними, может статься, он бы и управился.
– Да, – с облегчением согласился хан, поняв, что союзник не собирается поворачивать домой. – Егорий труслив и глуп. Моих людей обманом пожег, на поле с порохом выманив, Едигея на собственного воспитанника натравил. А того не понимает, что теперь всей его земле за предательство отвечать придется.
– Это верно, – согласился Витовт, покачиваясь в седле. – Ушкуйник ответит за все.

* * *

Ватага разоряла Витебск почти пять дней. Не потому, что Вожников испытывал к этому городу какую-то особую ненависть. Просто армия не могла двигаться дальше, пока ее не нагонит обоз с припасами, оружием и ополченцами. А основные силы новгородской армии добрались до уже поверженного города только в последний день февраля.
Первыми, разумеется, подошли пастырьские сотни – триста бояр кованой рати новгородского архиепископа под командой седовласого боярина Феофана, вояки опытного, храброго и дисциплинированного. И если в этот раз они отпустили фактического главу города одного вперед, то только потому, что с обозом ехало немало монахов, попов, дьяконов и еще много священнослужителей высоких санов.
Следом тянулись бесконечные сани и повозки вперемешку с малыми отрядами ополченцев. Обыденное дело: каждый воин выступал в поход со своими припасами, имел свой возок, а то и два. Впрочем, бывало и наоборот, когда друзья или соседи скидывались на общий кошт, имели сани на троих-пятерых… Но в любом случае эти воины старались двигаться поближе к припасам. Это Егор своих ватажников разбаловал, уже который раз выводя против врага на всем готовом.
Походная колонна растянулась на много верст, и в ее середине Вожников увидел знакомые дорогие сани. Велев оседлать коня, Егор вместе с верным Федькой помчался по реке навстречу воинам, постоянно вскидывая руку в ответ на приветствия, спешился возле возка. Окна его были закрыты слюдяной мозаикой, стенки расписаны цветами и парящими у самой крыши золотыми птицами, над которыми на два локтя возвышалась керамическая труба. Распахнул дверь.
– Елена?! Милая моя, как я соскучился! – Он порывисто обнял жену, поцеловал и только после этого спохватился: – Откуда ты? Что ты здесь делаешь?
– Весь Новгород в поход отправился! Чего же мне в пустом городе оставаться? – Она покосилась на невольницу, и Немка, упав на колени, быстро и ловко натянула на ноги госпожи, поверх вязаных носков, расшитые валенки, подала душегрейку, откуда-то от задней стенки достала соболиную шубу.
Княгиня вышла из возка, на людях троекратно расцеловала мужа, взяла под руку, идя рядом:
– Ну, и как успехи твои в наступлении, возлюбленный мой супруг?
– Плохо. Снаряды кончаются с невероятной скоростью, стволов не хватает, пушкари погибли. Нужно отправлять гонцов на Воже, к Кривобоку. Пусть снаряжает обоз с боеприпасами.
– Путь не ближний… Хотя бы к лету Витебск взять удастся?
– Смотря кому… – рассмеялся Егор. – Потому что нам он сдался в первый же день.
– Ты захватил город?! – Елена, забыв о зрителях, повисла у него на шее и горячо расцеловала. – Ты просто Александр Великий!!! Недаром мое сердце так полыхнуло, едва только я увидела тебя впервые. Ты лучший из лучших! Как тебе удалось?
– Я постарался, – не стал вдаваться в подробности Вожников.
– Любо князю Заозерскому, храбрейшему из воинов! – неожиданно выкрикнула Елена.
– Любо, любо! – немедленно отозвались ополченцы, и громкая волна приветствий покатилась по походной колонне далеко в обе стороны.
В честь прихода основных сил в прекрасном и величественном соборе Пресвятой Богородицы архиепископ отстоял благодарственный молебен, который для большинства бояр перешел в бурное хмельное застолье, устроенное князем Заозерским в пиршественном зале Узгорского замка. Новгородцы, шедшие в осаду, а заставшие уже покоренный город, не скупились на здравицы в честь атамана Егория и его воинов, гордые собой сотники из ушкуйников отвечали приветственными тостами, захмелевшие молодые воины хвастались победами, демонстрировали трофейные ножи и мечи.
– Мы уже думали, что токмо со стороны все увидим, – размахивая руками, рассказывал Угрюму юный боярин Даниил. – И тут смотрим – а мост-то опускается! Мы за мечи и копья схватились – и к нему. Ворота открылись, литовцы из них тикать бросились, тут-то мы им встречь и ударили! Опрокинули разом, да на их плечах в город и ворвались…
Угрюм, повидавший на своем веку больше схваток, чем боярский сын рассветов, молча кивал и с тоской смотрел на многочисленные кубки в руках прочих гостей. Однако сам держался, пил даже не сыто, а чистую прозрачную воду из широкого медного ковша, сделанного в виде задравшей клюв утки.
– Князь-то, князь! – продолжал горячиться молодой воин. – Из пищалей своих – бах, бах, бах… Весь склон-то разом вниз и пополз!
– И чему ты радуешься, боярин Даниил? – усмехнувшись, окликнул его Егор.
– Так хорошо же разбили стены-то все! – не понял его упрека воин.
– Мне разбить несложно, – улыбнулся Вожников, – а вот тебе восстанавливать. Назначаю тебя наместником своим в Витебске и дарую земли окружающие на пять верст окрест во владение! – провозгласил князь Заозерский. – К тебе в помощь назначу еще десятерых бояр храбрых и десятерых ратных людей из своего войска. И, знамо, ополченцев выделю для обороны сей твердыни. Отныне и навеки – новгородской!
От неожиданного известия боярский сын Даниил так и застыл с раскрытым ртом. Впрочем, теперь уже не «сын», а богатый зажиточный боярин.
– Ты даруешь стольный город боярскому сыну? – не выдержал и княжич Семен.
– Да, – кивнул ему Егор. – Я обещал твоему отцу, что ты получишь за храбрость поместье, которое размером превзойдет Кубенское княжество. Так что Витебск для тебя слишком мал. Ты же, Даниил, земли сего воеводства раздели меж боярами своими новыми по жребию, дабы обид не возникло. Коли здешние паны оружие супротив ратей православных подняли, то землей здешней владеть не достойны! – Князь Заозерский поднялся из-за стола: – Помнить всех прошу, что сюда мы освободителями пришли, а не поработителями! Посему обид смердам здешним требую не чинить! Смердов православных, дабы тяготы рабства латинянского им возместить, на три года от любых податей освобождаю! Обходитесь покамест пошлинами торговыми, да тяглом, что на схизматиках останется. Ты, друг мой, – повернулся он к Никифору Ратибору, – завтра же пошли полусотню ополченцев в деревни окрестные, дабы возвестили честному люду, что латинянству конец! Что теперь у них иные бояре будут, милостивые. И про прощение податей тоже пусть скажут. Как с церквями оскверненными поступать, о том архиепископ Симеон поведает. Мы же с супругой вас, други, ныне покинем. Уж больно соскучились, хотим наедине остаться.
– Здоровья князю и княгине Заозерским! – поднялся в полный рост архиепископ. – Долгие лета защитникам Господа нашего!
– Здоровья! Долгие лета! – подхватили здравицу воодушевленные первым успехом похода воины. – Любо нашему князю!

* * *

Новый день для ополченцев стал днем отдыха после долгого перехода, а для ватажников – возможностью для следующего броска. Засидевшись на одном месте, они с радостью поднялись в седла и, всего за два дня промчавшись вниз по реке шестьдесят верст, вышли к Полоцку, так же стремительно, как и Витебск, охватив его со всех сторон.
В отличие от соседей полочане о появлении врагов знали и были настороже. Слободские постройки, окружающие город, оказались пусты: хозяева увезли за крепкие сосновые стены все свои припасы, ценные вещи, инструмент, даже дрова! Да и сами, похоже, переехали жить в тесные конурки внутри крепости. Хорошо хоть, сами дома не пожгли – видать, все же надеялись, что обойдется.
Ватажники привычно перекрыли выходы из города, поставили баррикады и стали обживаться в брошенных строениях. Защитники Полоцка с тоской наблюдали за всем этим с высоты башен и стен. Их селение уступало Витебску размерами раз в пять. И они уже знали, что осадившая их армия успела невероятно быстро, за считаные дни, одолеть могучие каменные укрепления соседей.
Сани с единственной пушкой, запряженные шестеркой лошадей, мчались так же быстро, как и всадники, и потому Егор смог заняться устройством позиции сразу по прибытии. Одного ствола, на взгляд Вожникова, должно было хватить: все равно он был пока единственным, кто умел стрелять. И тут уже хоть двадцать пушек поставь – скорострельность все равно не увеличится.
Занятый работой, увещевания архиепископа, вышедшего к воротам в сопровождении двух монахов, князь прослушал. Успел только к самому концу, привычно выкрикнув:
– Три дня даю вам на размышления, полочане! Сдадитесь сегодня – приму присягу и малый выкуп. Сдадитесь завтра – поставлю наместника с отрядом и выкуп большой назначу. Ну а коли дело до штурма дойдет, не обижайтесь. У кого меч, тот судьбу вашу и решит!
В этот раз обошлось без оскорблений. Горожане не хотели злить опасных врагов.
Егору предстояло решить непростую задачу. Ведь стена Полоцка оказалась бревенчатой, причем вздымалась на глянцевом от ледяной корки валу, что был в полтора раза выше витебского. Между тем пушечным ядрам и земляные валы, и деревянные стены противостоят куда успешнее, нежели каменные. Камень ядра крошат – в дереве оставляют аккуратные дырочки. В земле же и вовсе просто тонут, делая ее еще прочнее.
Разумеется, разрывными зарядами землю раскидать можно… Но ведь и проседанию фундамента срубы, связанные в единое целое длинными бревнами, тоже противостоят намного лучше, чем тяжелая каменная кладка! Да и оставалось взрывных «сарделек» у князя Заозерского по счету.
Впрочем, недостатки у деревянных укреплений тоже имелись. Собранные из отдельных «палочек», они легко рассыпались, если их хорошенько встряхнуть. Например – взорвать бомбу в одной из башен. Тогда она точно по бревнышку разлетится. Вот только как этого добиться? Слабо выстрелишь – стену не пробьешь, сильным зарядом – насквозь запросто продырявишь. На метод проб и ошибок – снарядов не хватит. Тем более что и цена у каждого такова, словно из серебра отливались…
Именно ценность каждого выстрела и побудила Вожникова не класть пока пушечные стволы на колесные лафеты. Уж больно гуляют лафетики после каждого выстрела из-за отдачи. Фиг куда попадешь на большом расстоянии. Тем более новое, высверленное оружие с многократно более мощным выстрелом. Ствол же, вкопанный в землю, никуда не денется.
До ночи князь вместе с помощниками успел только подготовить позицию, вкопав ствол и залив водой – сделав все, что только можно, для прочности и устойчивости. Утром же, осматривая угловую башню на свежую голову, Егор обратил внимание на ряды темных пятен, что делили строение на пять частей.
– А ведь это балки, Федька! – сообразил князь. – Пять этажей, пять полов, каждый настелен поверх толстых бревен. А если бревен несколько, одно за другим, то снаряд рано или поздно в каком-то застрянет. Так, зови мужиков. Я же пока прицелюсь поточнее.
Через четверть часа над слободой прокатилась привычная команда: «Мо-олись!» – и через четыре «Отче наш» грохнул выстрел.
Князь Заозерский сразу кинулся вперед, торопясь выскочить из непроглядного дымного облака, и успел выйти на свет как раз в тот миг, когда в башне что-то сверкнуло настолько ярко, что отблески пробились даже в щели между бревнами. Следом потянулись тонкие белые дымки – и вдруг вся ее верхняя часть прыгнула на несколько саженей к небу, накренилась и посыпалась обратно, но уже не целиком, а тесной грудой бревен, лишь малая часть которых оказалась раскидана далеко по сторонам.
Ватажники, оценив результат первого же выстрела, стали подтягиваться к месту пролома. Пока не торопясь – ведь вал высотой с четырехэтажный дом пока еще никаких шансов для штурма не оставлял. Поди заберись на крутую стену, покрытую ледяной коркой толщиной в ладонь!
Пока Егор выбивал клинья, чтобы опустить прицел на вал, в Полоцке неожиданно зазвенели колокола, словно горожане только сейчас заметили опасность и решили поднять тревогу, а вскоре примчался молодой ватажник, резко поклонился в пояс, взмахнул ладонью над самой землей:
– Княже, полочане мост опустили. Тебя с епископом Симеоном кличут!
– Ну, коли кличут, пойдем послушаем, – поднялся от пушки Егор. – Может, чего интересное услышим?
Новгородский архиепископ тоже не заставил себя ждать, и вскоре Вожников, накинувший поверх доспехов достойную своего звания дорогую шубу, и Симеон, облаченный в красную суконную рясу, в сопровождении двух черных монахов вышли к мосту. За ними, всего в нескольких шагах, сомкнули щиты ватажники, держа наготове копья. Мало ли какую ловушку литва задумала?
Однако из раскрывшихся створок вышли всего пятеро пожилых горожан – простоволосых, босых, одетых в нищие полотняные рубахи. Первый из них держал в руках бархатную подушечку, на которой лежал большущий амбарный ключ. Дойдя до князя, горожане склонили головы:
– Прими ключ от города нашего и покорность Полоцка, князь Егорий Заозерский. О снисхождении тебя просим и милосердии христианском…
– Не беспокойтесь. – Егор с облегчением забрал с подушечки ключ. – Не меч вам принес я, но мир и слово истинное христианское.
Своего наместника князь Заозерский в Полоцке все-таки посадил. Поменял гарнизон, забрав местных воинов, поцеловавших крест на верность, с собой. Поклялись – пусть теперь доказывают. Взял с города небольшой откуп – три рубля со двора – и выгреб весь порох. Впрочем, его нашлось всего три десятка бочонков.
Из Полоцка Егор вернулся к Витебску и, не останавливаясь, двинулся дальше к Орше, добравшись до нее вместе с отдохнувшими после перехода из Новгорода ратями всего за два перехода. Пока многотысячные полки располагались для осады, а архиепископ Симеон призывал перед воротами православных оршан к покаянию и отречению от проклятого митрополитом Витовта, Вожников решил опробовать в деле «сверленую» пушку малого калибра, прицелившись в самую приметную цель: колокольню совсем еще новенькой Ильинской церкви.
Глазомер не подвел. Первый же выстрел угодил в просвет верхнего яруса звонницы, пробив бок верхнего трехсотпудового колокола. Низкий гул прокатился на много верст окрест, и горожане поняли намек совершенно правильно, спустя полчаса открыв ворота и поднеся ключи оборвавшему проповедь на полуслове Симеону.
На третий день рати обложили Могилев, размышлявший два дня. Однако подрыв одной из деревянных башен, грамота митрополита и увещевания ратников из Полоцка склонили чашу весов в пользу князя Заозерского. Он получил еще полста бочонков пороха, полторы тысячи рублей откупа и восемьсот православных ратников, которых сменили за стенами ополченцы, ватажники и ярославские бояре.
Бобруйск оказался крохотной деревянной крепостицей, лишившейся всех башен всего за четыре выстрела, на чем его оборона и окончилась, а вот малозначительный в памяти Егора Слуцк – огромным, размером с Витебск, стольным городом. Хорошо хоть, с деревянными стенами, а потому Вожников рассчитывал на быстрый успех. Однако за несколько длинных переходов его рати успели выдохнуться, и князь дал команду готовиться к долгой осаде.

* * *

Москва встретила литовских союзников колокольным звоном, толпой радостных горожан, распахнутыми воротами и обширным воинским лагерем, раскинувшимся от Яузы до небольшой медницкой слободы, вынесенной из города из-за опасности пожара от плавильных печей. Ратный обоз еще далеко за городом встретил дворцовый постельничий, суетливый и розовощекий боярин Возрин.
– Великий князь Василий прощения просит, что сам не выехал, – низко поклонился московский боярин, не слезая с седла. – Недужен он сильно. Однако же к себе на пир приглашает и сам к нему выйдет.
– Что болеет, то печально, – сказал Витовт. – Нечто не сможет в поход с нами выйти?
– Ногами страдает кормилец наш, – не стал скрывать постельничий. – Ходить ему тяжко, однако же в седле он сидит уверенно и полки вести в силах.
– Попробовал бы отказаться! – воскликнул Джелал-ад-Дин, недовольный тем, что на него не обращают внимания. – Враз улуса бы лишился!
Боярин Возрин удивленно глянул на литовского князя, поправил пояс, как бы размышляя: то ли кланяться незнакомому наглецу в халате, то ли рубить его на месте за такие срамные слова?
– Сие со мной хан Джелал-ад-Дин, законный великий хан татарской Орды, – назвал спутника Витовт.
– А-а… – Боярин, развернув плечи, поклонился одной головой, как бы говоря: «Что ты за хан, коли на твоем столе баба восседает?»
Чингизид нахмурился, огрел плетью коня:
– Поехали вперед! Желаю с данником своим побеседовать!
Великий князь Литовский и Русский Витовт ссориться с Василием, великим князем московским, не спешил. Не ко времени пока сие, ему с московскими полками еще не один месяц бок о бок к Сараю идти, может статься, общим строем супротив татар сражаться. Так зачем общее дело с ругани начинать? Вот когда Орда падет, тогда можно будет и счеты свести. А пока… Пока он с ханом не помчался, отстал. Торжественно въехав в Москву, а затем в Кремль, Витовт первым делом повернул к Вознесенскому монастырю, спешился у ворот и, перекрестившись на висящий над ними образ Богородицы, вошел во двор.
– Мир тебе, раб Божий, – встретила его молодая послушница. – Свиту свою снаружи оставь, в обитель все же пришел. Сам за мной ступай.
Витовт вскинул руку, приказывая ближним шляхтичам и боярам слушаться монашки, и отправился за нею через двор. Вошел в низкую дверь, по узкой лестнице поднялся на второй этаж и оказался в просторной горнице с расписными стенами.
– Здравствуй, батюшка! – Софья крепко обняла гостя, прижалась, положив голову отцу на грудь.
Князь тоже обнял свое повзрослевшее дитя, погладил ладонью по голове, как когда-то очень давно, в детстве. Только в детстве от дочери пахло молоком и хлебом, а сегодня – самшитом и ладаном.
– Ну, как ты, чадо мое? – наконец разжал свои объятия князь Витовт. – Рассказывай, как живешь, чем занимаешься?
– Чем может заниматься простая монашка, батюшка? – вздохнув, развела руками бывшая великая княгиня. – Молюсь… Однако же ты проголодался, мыслю, с дороги? Пойдем к столу!
Великий князь Литовский и Русский знал, что Вознесенский монастырь – дворцовый, княжеский. Он изначально основывался и строился, как убежище вдовым и престарелым правительницам Московии. Посему гостя ничуть не удивили ни роскошные каменные палаты с высокими сводчатыми потолками, ни разрисованные сценами из Библии стены, ни отопление воздуховодами, подающими горячий воздух от установленных в подвале печей, ни ковры на полу, ни богато накрытый стол с разнообразными яствами . Одета хозяйка «кельи» тоже была дорого. Пусть и в подрясник со скуфьей, но из хорошей ткани, с шелковым воротничком, с украшенным каменьями золотым крестом на груди и тяжелыми перстнями на пальцах. Лицо совсем еще молодое, без единой морщинки. Плотно сжатые губы, большие миндалевидные глаза, русые брови.
– С мужем видишься? – неожиданно спросил Витовт.
– С великим князем Василием? – как бы поправила его Софья. – Да, конечно. В церкви видимся, во дворец я часто прихожу. Я ведь не в заключении, меня никто под замком не держит. Видимся, здороваемся, говорим… – Монашка внезапно сжала кулаки: – Казни его, папа! Я хочу, чтобы его закопали в землю! Живьем! Пусть голова торчит наружу, пусть его кормят и поят досыта! Пусть он издыхает долго, очень долго! Пусть он испытает все то же, что испытала я!
– Ты про Василия? – замер Витовт.
– Да нет же, нет! Я про тварь безродную, за которую Ленка блудливая с Воже выскочила! Про разбойника Егория, что себя князем кличет! Это же он меня сюда засадил! Не Василий, а душегуб этот, тать поволжский! Он!!!
Бывшая великая княгиня Софья Витовтовна осталась жива, но не могла жить в полном смысле слова. И свободна была – тоже не в полной мере. Она могла пойти, куда хотела, поехать в любые края, общаться с кем пожелает, но не могла остаться у мужа, не могла родить ему наследника. Для монахини ведь это станет не честью, а позором. И знатности такого выродка никто никогда не признает. Софья могла интересоваться делами, политикой, поддерживать знакомства, но никто и никогда не исполнит ее повеления, не станет следовать пожеланиям, и потому влияния у нее теперь было не больше, чем у бабочки-однодневки. Великая княгиня словно превратилась в свою собственную тень: думала, жила, желала как прежде – но в руках была пустота. Законы и обычаи не знали способа возвращения монашки обратно в мир. Те же, кто не признавал обычая, бросал обитель, становился расстригой, тоже не обретали ничего, кроме позора.
С того момента, как ножницы настоятеля коснулись волос Софьи Витовтовны, великая княгиня умерла. Осталась только женщина. Да и та – без права на женскую жизнь.
– Я сделаю это, доченька, – взял ее за руку Витовт. – Он заплатит за свою подлость. Клянусь.
Просидев у дочери добрых три часа, литовский князь все же отправился на пир к своему союзнику, но праздник не задался. Не успели князья, ханы и бояре осушить и пары кубков, закусив запеченной рыбой и тушеным мясом, как к столу пробрался гонец и передал литвину туго скрученную грамоту. Витовт сломал печать, прочитал послание и поднялся:
– Прости, друг дорогой, но ныне мне не до веселья. Князь самозваный, безродный Егорка, в землях моих Витебск и Полоцк разорил, на развалинах гуляет. Обманул, подлый змей. Обещался на Данию походом пойти, ан вот оно как вышло. Хозяин из дома – воры в окно.
– Что делать станешь? – встревожился хан Джелал-ад-Дин. – Я бы помог тебе с радостью. Ты знаешь, я союзник верный, кровь за тебя уже проливал. Но татар своих привести смогу, токмо если власть в Орде обратно получу!
Витовт промолчал. Ситуация складывалась непростая. Путь до Витебска далек, только к распутице туда и попадешь. Ушкуйники к сему времени уже убегут, город спасать поздно. По здравому размышлению, спешить уже некуда. Тем паче, что и полки ныне расположены зело неудобно. Литовские – в Москве, польские – на пятнадцать переходов южнее. Разворачивать, возвращать… Времени пройдет много, Василий от войны против Новгорода может отказаться, на татарскую помощь надеяться вовсе бесполезно. Криво все выходит, неладно…
Однако если продолжить поход по прежнему плану, к распутице армии соберутся на Дону, в начале лета дойдут до Сарая, а там… Джелал-ад-Дин получит под руку многие десятки татарских сотен, Василий лишится ярлыка на Московское княжество, его боярам придется признать старшинство Литвы. Вдали от дома, в окружении превосходящих сил, особо не поупрямишься. Вот тогда, единым мощным кулаком, и будет самое время ударить по зазнавшемуся Новгороду. Против такого напора купеческая вольница никак не устоит, покорится.
Витовт мрачно скривился: случившаяся беда неожиданно открыла возможность собрать в свои руки все славянские земли, от Волги и Заволочья до самой Эльбы. Московские земли – по ярлыку, новгородские – на меч, в ответ на их же нападение. Остается только вернуть чингизиду его трон. Но это быстро – ведь полки исполчены и развернуты для наступления именно на Сарай.
И тогда уже осенью он станет великим князем всех славян! Правителем, властью и силой далеко превосходящим даже римского императора!
Витовт ощутил, как по спине его пробежал холодок предвкушения и остро засосало под лопаткой. Такой шанс выпадает только раз в жизни. И упускать его нельзя!
– Я никогда не нарушаю своих обещаний, друг мой, – кивнул татарскому хану Витовт. – Сперва мы вернем тебе законное звание, а затем все вместе покончим с наглым, зарвавшимся зверьком!

* * *

Картечь ложилась криво и безобразно, кроша лед отдельными, разбросанными далеко друг от друга пятнами. Однако это не имело значения, поскольку сверху на стену вала горожане постоянно подливали полные бадьи воды, затекающей на поврежденные места и быстро застывающей на морозе. Пытаясь помешать защитникам, ватажники пускали в них стрелы – защищая своих, литвины пускали стрелы в лучников. Вся эта густая кутерьма сопровождалась руганью, криками боли, угрозами и оскорблениями.
– Все, отходим! – не выдержал Егор. – Федька, свисти! Хватит, надоело…
Юный боярин, заложив пальцы в рот, переливчато засвистел, и новгородские удальцы, оглянувшись, стали оттягиваться на безопасное расстояние. Защитники Слуцка опустили луки. Горожане, побегав еще немного с бадьями и бочонками и вылив на склон еще примерно с половину ладони воды, тоже успокоились. Схватка закончилась, лишив князя Заозерского трех бочонков пороха, пары пудов каменного дроба и еще одного дня.
А ведь как хорошо все начиналось! В первый же день осады Егор двумя точными выстрелами снял с середины вала сразу две высокие башни, устроив широкие проломы. Стена между башнями, правда, устояла, но теперь за серьезное укрепление ее можно было не считать. После этого остаток дня прошел в веселой пирушке, а наутро… Ничего не случилось. Город не сдался.
Несколько обескураженный таким упрямством, Вожников вспомнил о старых верных тюфяках, выдвинул их почти к самому рву и стал обстреливать земляной вал, кроша щебнем лед. Егор понадеялся, что тогда крутой склон укрепления станет хотя бы не скользким. Одновременно вперед выдвинулись ватажники, собирая и связывая разбросанные взрывом бревна. Однако соорудить тяжелую штурмовую лестницу не удалось – с вала из-за стен ударили пушки, взламывая лед и угрожая покалечить новгородцев. Одновременно горожане принялись опять лить воду, восстанавливая ледяную корку. Ватажники, отступив со льда, начали стрелять по ним, подбежавшие литвины – по ватажникам, и закрутилось…
Единственным положительным итогом стало то, что теперь бревна вмерзали в лед рва, превращаясь в естественный мост, разбить который ядрами будет уже не так-то просто. Однако даже пройдя по нему – влезть потом по льду на стену четырехэтажного дома… Просто подумать, как это будет выглядеть, и то смешно.
Вязать лестницы тоже бесполезно. Литвины уже доказали, что стрелять вдоль вала умеют. Снесут все лестницы вместе с людьми первым же залпом, только трупы останется собирать.
– И что теперь, княже? – созвучно его мыслям поинтересовался новгородский старшина Никифор Ратибор, с интересом наблюдавший за долгой битвой с самого полудня.
– Придется стрелять золотом, – мрачно ответил ему Вожников. – Если вала не получилось взять, значит, придется его срыть.
На рассвете он вернулся с пушкарями к трем сверленым пушкам, растопил жаровню, и над улицей зазвучали знакомые команды:
– Заряжай! Молись! – И после выстрела, с небольшой задержкой: – Бань!!!
Взрывные снаряды работали неплохо, каждым залпом разбрасывая по несколько саженей земли и ощутимо вгрызаясь в вал. Но вот сколько стоила каждая прорытая таким образом сажень… Об этом лучше не вспоминать.
– Заряжай! Молись!
«Б-бабах!»
– Береги-ись!!! – послышался от крепости истошный вопль.
– Что там случилось? – насторожился князь, ладонью пытаясь разогнать перед собой клубы дыма. Занятие, разумеется, бесполезное, но как-то рефлекторно получилось.
– Литва-а!!! – Крик сопровождался лязгом железа, и Вожников выругался: – Опять? К оружию! Щиты разбирайте, копья!
Собраться в строй не успели. Из дыма вылетели нестройной толпой литовские латники, ринулись рубить пушкарей, наскочили на щиты и копья, отпрянули, потеряв двух воинов, наскочили снова… Над Вожниковым сверкнул клинок, и ему стало не до созерцания: Егор принял чужой меч на саблю, ударил щитом вниз, ломая окантовкой слишком далеко выставленную ступню. Поймал на клинок горло уже падающего врага, подставил щит под новый укол, крутанулся, уходя за спину бегущего противника, рубанул его сзади по шее. Снова закрылся, рубанул, попятился, скрестил клинки с каким-то стариком, позволил ему отжать свой щит, а когда тот попытался рубануть мечом в щель – ударил прямым в челюсть. Добить нокаутированного противника не получилось: на князя наскочил какой-то бугай с секирой. Щит разлетелся вдребезги от первого же удара, а когда литвин замахнулся для второго, Егор просто и без затей перерубил ему колени. Тут же отбежал, оглядывая поле схватки, увидел и подобрал щит-«капельку» с орлом на желтом фоне, снова двинулся вперед.
Ветер наконец-то рассеял дым, и князь Заозерский увидел, как впереди через оборонительный вал один за другим скатываются на заднице городские латники и тут же кидаются в сечу. Упрямый Слуцк в очередной раз его перехитрил. Гарнизон пошел на вылазку не через ворота, где его ждали, где стоял крупный заслон, а через стену перед пушками, сразу оказавшись в нужном месте. Пушкари пока оставались живы лишь потому, что первый удар приняли с десяток любопытных ополченцев, пришедших посмотреть, как знаменитый атаман огненными снарядами стены рушит.
– Умри-и! – Очередной литовец слишком понадеялся на крепость кирасы и вскинул меч двумя руками.
Но Егор уже настолько свыкся с саблей, что действовал ею так же уверенно, как собственной рукой. Уклон, быстрый укол в узкий просвет меж кирасой и кольчужной бармицей – и враг ушел под ноги, захлебываясь собственной кровью.
Отступив на пару шагов, Вожников встретил очередной выпад на щит, чуть повернулся, продвигаясь вперед, – и тут внезапно голова словно взорвалась, перед глазами поплыла розовая пелена, Егор ощутил холодную невесомость во всем теле…
«Странно, – подумалось ему. – А где же предчувствие? Разве я не должен был узнать о своей смерти заранее? Или я не умер?»
Вожников попытался поднять тяжелые веки – и после некоторого усилия это ему удалось. Он увидел над собой низко ползущие облака, ощутил запах гари и крови, услышал крики и звон мечей. Воины топтались прямо по нему, наступая то на ноги, то на живот. То ли литовцы, то ли русские. Или одни только русские? Это же только самое начало пятнадцатого века. Значит, тут еще никого не онемечили, не ополячили и не окатоличили. Получается – русские рубились против русских. И все отличие пока еще было в том, что одни предпочитали кольчуги и бахтерцы, а другие кирасы и… кольчуги?
Мысли тянулись вяло, как застывающая жевательная резинка, холод тонкой струйкой затекал под колонтарь, расползался по рукам и ногам, ласкал и убаюкивал…
– Князя убили!!! – узнал Егор Федькин голос. – Литвины атамана зарезали!
«Какого князя-атамана? – вяло удивился Вожников. – Разве князь-атаман – это не я? Меня что, убили?»
– А вот хре-ен!!! – заорал он, толкнулся локтями, приподнялся, вогнал клинок сабли под кольчужную юбку одному врагу, рубанул по ногам другого, дотянулся в длинном уколе до бедра третьего. Попытался встать, но ноги были чем-то завалены, и он без сил упал обратно на спину.
– Да сдохни же ты!!! – Усатый морщинистый литвин попытался заколоть его мечом, но левой рукой Егор уже нащупал рукоять кинжала. Выдернул, взмахнул, отводя вражеское острие от самого глаза, саблей резанул врага в пах. Принял свалившееся тело на руки, оттолкнул. Подтянул, освобождая, ноги. Мимо, глядя вперед и не замечая его под собой, прошли двое копейщиков в кирасах. Егор, дотянувшись, подрубил щиколотки заднего, сгруппировался, рывком встал, подступил сзади к рубящемуся с ватажниками чужаку, обнял, резанул по горлу, поймал другого оглянувшегося копейщика кинжалом под подбородок.
– Князя уби-или-и-и! – Федька отчаянно кромсал двумя саблями край щита литовского копейщика, который никак не решался сделать выпад.
Егор кольнул бедолагу ножом под ухо и встал перед юным боярином, подмигнул:
– Кого, сказываешь, убили? Давно?
– Атама-а-ан!!! Живой! Ура-а!
Паренек, забывшись от радости, прыгнул на него и повис на шее. Спасибо хоть, не расцеловал.
– Живой, живой, – похлопал его по спине Вожников. – Опускай, пока на копье не насадили.
– Да вроде как кончились, – перевел дух Никифор Ратибор и с грустью осмотрел порубленный в нескольких местах и окровавленный зипун. – Ну все, теперича токмо на выброс.
– Однако ты рубака изрядный, староста, – кивнул на покрытый зазубринами клинок новгородца Егор. – За спины прятаться не побежал.
– Я же купец, княже, – пожал плечами тот. – А в торговом деле без умения пустить чужую кровушку не обойтись.
– Ты цел, княже? – От города подошел по улице запыхавшийся Угрюм с несколькими ватажниками. – Как они тут ловко… Впредь возле пищалей твоих надобно заслон большой ставить. Уж второй раз чуть не побили!
– Да, на будущее наука, – согласился Вожников. – Что там у остальных?
– Литва через стену полезла на тебя, княже, заслоны от ворот кинулись на помощь, ударили им в спину. Литва открыла ворота и ударила в спину заслонам. Посадники новгородские ополчение созвали и в спину напавшим ударили, – вкратце пересказал историю сражения Угрюм. – Получилась общая каша, все со всеми и везде резались. Но нас, знамо, больше, и на испуг не взять. Кажись, одолели. Затихает сеча. А еще в суматохе общей кто-то в ворота ворвался и стражу перебил. Ныне они наши, и драка в город перекинулась. Считай, что взяли. Войско-то все здешнее наружу сражаться вышло…
Как оказалось, ворота отбил, пользуясь удачным моментом, боярин Александр Фоминич. Его Егор и посадил наместником в освобожденном городе, наделив здешней землей и оставив в поддержку ватажников из сотен Угрюма, бояр из Галича и новгородских ополченцев. Он хорошо усвоил уроки, мимоходом данные еще осенью опытной в интригах супругой. На местах должны сидеть люди, своим положением обязанные ему, его властью поддержанные и потому, в свою очередь, готовые защищать его право на титул. Поэтому наместникам из одних княжеств он давал в подчинение бояр из других земель и обязательно разбавлял дворянство вольнолюбивыми ватажниками. Родственники, земляки, друзья всегда могут сговориться, затеять свою игру, захотеть самостоятельности. Но если каждый за себя да еще и поселился в незнакомом месте – тут новоявленному помещику не до глупостей. Тут ему еще обживаться нужно, общий язык с соседями искать и при любых спорах в первую очередь на княжескую волю ссылаться.
Разумеется, через два-три поколения новоявленные боярские роды станут земляками, сдружатся и сроднятся. Но ведь к тому времени это случится везде, и вся страна станет достаточно единым народом с общими взглядами и общим происхождением. Тут уже опять окажется не до сепаратизма.
Именно поэтому многочисленные отряды ополченцев шли узкими проселочными дорогами к самым глухим деревенькам, возвещали о смене врасти, требовали присяги и выселяли с семьями бояр, от присяги отказавшихся. Князь Заозерский не проливал их крови, просто уводил в другие места. Там, где они смогут осесть, только признав его власть и законность его правления. Среди чужаков – иначе им выжить не получится.
Простой люд никто не трогал. Узнав о прощении недоимок и освобождении от податей, крестьяне и так уже ни за что не потерпят возвращения прежнего хозяина. А уж проведав о свободе молиться по православному обычаю, они ради защиты новой власти и за вилы могут взяться.
Так же поступали новгородцы и с попами. Тех, кто, узнав об анафеме митрополита, соглашались исключить из здравиц Витовта с Ягайло и молиться за здравие князя Егория, оставляли на местах. Кто сомневался – уводили, заменяя священником из новгородской епархии.
Именно для этого Егору и нужны были тысячи ополченцев: пройти по всей земле литовской, возвестить об освобождении от латинянского ига и проклятого князя, убрать хозяев старых, посадить новых. Бросать в бой ремесленников, пахарей и рыбаков Вожников не собирался. Для сражений у атамана Заозерского были ватага и бояре.
Третьего апреля армия вышла к Гродно, обложила его осадой, после чего полки ополченцев во главе со старшиной Никифором Ратибором остались под стенами стольного города, а ватага, бояре и малая часть обоза двинулись дальше, чтобы по льду Немана за три дня спуститься до богатого Ковно, а от него еще за четыре дня подняться по реке Вилии к богатому городу Вильно.
Здешние укрепления, надо сказать, производили серьезное впечатление. Верхний замок располагался на овальном крутобоком холме высотой с девятиэтажный дом, имел две могучие башни из красного кирпича и хлипкие деревянные стены. Что, впрочем, понятно: над таким обрывом для успешной обороны хватит и штакетника. Нижний замок окружал холм неправильным треугольником, больше оттягиваясь к впадению в Вилию реки Вильны – такие уж тут везде были названия. Как обычно, створ рек заменял крепости ров, что значительно упрощало строительство укреплений.
Нижний замок, как ни странно, вала почти не имел, но стены его выглядели весьма серьезно: высокие, из толстых бревен, с широкими тесовыми двускатными крышами. Ширина крыш и подсказала Вожникову, что стены скорее всего совмещались с какими-то хозяйственными или жилыми строениями – как замки одновременно являются и домом, и крепостью.
– Проблема… – почесал в затылке Егор. – Замок на холме снести не сложно. Башни тяжелые, и если под них немного подрыться, быстро вниз сползут. А вот как нижние стены себя под снарядами поведут, прямо и не знаю.
– Надеюсь, сын мой, твои старания не понадобятся, – сказал архиепископ Симеон, которому и пожаловался князь. – Может статься, после слова пастырского они сами ворота отворят.
– Попробуйте, отче, – согласился Вожников. – Однако на бога надейся, а сам не плошай. Пойду разгружать пушки, иначе до темноты не управлюсь.
Артиллерия заговорила с рассветом, и первые же выстрелы подтвердили самые мрачные предположения Егора: снаряды легко прошивали внешнюю стену и взрывались где-то внутри строений, разнося все вокруг. Снаружи было видно, как в воздух взлетают доски кровли, бревна, какие-то столы и рамы, целые облака перьев, но толстая и тяжелая наружная стена при этом оставалась прочной и нерушимой, даже не вздрагивала.
После первого дня стрельбы стена перед костелом, которую Егор выбрал для атаки, напоминала изъеденную короедом сосну, местами просвечивала и лишилась крыши, но оставалась такой же незыблемой, как и утром. И сдаваться явно не собиралась.
После сумерек князь Заозерский, словно скупой рыцарь, открыл сундуки на санях и пересчитал оставшиеся взрывные снаряды. Их оказалось всего пятьдесят три штуки. А ведь еще нужно было снести башни на Замковой горе! И по возможности оставить боеприпасы для осады Гродно. Причем время поджимало. Апрель – месяц коварный, тепло может обрушиться в любой день. И тогда – прощай, лед, здравствуй, распутица. Хорошо хоть обоз с основными силами уже на месте, у следующей цели, нигде не застрянет. Но ведь и «ударным частям» туда нужно будет как-то добраться!
Опустив крышки, Егор в тяжелых раздумьях ушел в дом, который верный Федька назначил его личным жилищем, лениво поковырялся ложкой в тушенной с гусиной полтью капусте, размышляя над сложившимся положением.
Возможно, гонцы с его требованием уже давно домчались до Воже. Возможно, Кривобок даже выслал готовые снаряды в Ладогу. Но ведь отправлять обоз невесть куда нельзя, а со связью тут тяжко, где находишься, не сообщишь. Опять же – распутица на носу. Самое разумное – подождать, пока откроются реки, и привезти боеприпасы морем в запланированное еще зимой место. Если что – союзные тевтоны предупредят. Но пока не то что ледоход, даже оттепели не начались! А у него – всего пятьдесят три снаряда и крепость с нерушимыми стенами… Этак можно запросто и до лета здесь застрять. И тогда все расчеты и договоренности – кувырком.
Егор бросил ложку в гусятницу, резко поднялся.
– Что, княже? – встревожился Федька.
– Ничего…
Взгляд Вожникова упал на складень, который уже третий поход всегда возил с собой и расставлял на привалах. Достался он с добычей, ничего князю не стоил. В христианском мире даже разбойничий атаман без иконы на видном месте вызывал бы у сотоварищей удивление, так что Егор подумал: такое украшение будет только на пользу. Ему не жалко, людям спокойнее…
– Сейчас, фитиль поправлю… – Федьке показалось, что он понял, чем недоволен князь.
Боярин кинулся к иконам, снял нагар со свечи перед ними.
– Оставь меня… – попросил Егор и сделал то, чего не делал никогда ранее: опустился перед походным иконостасом на колени, неумело перекрестился и попросил: – Сотвори чудо, Господи. Если ты есть, то помоги. Ради тебя ведь стараюсь и ради душ православных. Ты только представь, сколько людей от рабства, от мучений спасу, если Литву смогу от шляхты избавить, если католиков поганой метлой обратно на запад выгоню. Миллионы, десятки миллионов крестьян и ремесленников полной грудью дышать смогут, не кланяться никому, любить кого пожелают, детей растить, в покое и счастье жить! Никогда ни про крепостничество, ни про латинянство с протестанством не услышат. Так помоги же мне, Господи! Дай возможность успеть до ледохода к Бугу добраться. А дальше я уж и сам как-нибудь управлюсь. Если ты есть, то яви чудо, хоть чуточку подсоби. Ну никак я иначе в график задуманный не укладываюсь!
– Молишься, чадо?
Егор вздрогнул, вскочил, кивнул архиепископу:
– Ну да, как же… Положено…
– Так чего же тогда встревожился, сын мой? – Симеон, в красной рясе и с посохом, осмотрелся, прошел в угол, сел на сундук. Следом за ним скользнул какой-то смерд. – Дело нужное, полезное. В молитве душа чище становится и мысли проясняются. Господь нас слышит, и коли помыслы твои к деяниям праведным направлены, то и поддержит всегда духовно.
– Надеюсь… – Вожников подумал и перекрестился. – Аминь. Я уже закончил.
– Ну, коли так… – Священник положил руку на плечо смерда.
– Из общины я… Из храма Параскевы Пятницы… – тиская в руках суконную шапку, торопливо заговорил тот. – Обветшала совсем… А колдуны черные, что по костелам засели, даже тронуть ее запрещают. Боятся силы Божией, воронье поганое. Веру христианскую по всей земле искоренить стараются.
Егор нахмурился, вопросительно посмотрел на епископа. Тот приподнял брови и многозначительно кивнул.
– А-а-а-а… – Смерд сам себе заткнул шапкой рот, тут же оторвал, перешел на шепот: – Из общины нашей семеро у Сухих ворот стоят. Ну, тех, что к лугам повернуты. Коли ты полки свои перед рассветом к ним подведешь, то схизматиков и шляхту они побьют, а тебя с боярами впустят. И это… Калитка тайницкая в замке… Ее тоже христианин стережет, об том мы еще днем условились. Ты токмо прикажи!
Князь Заозерский сглотнул, размашисто перекрестился:
– Божья воля тебя сюда привела, брат мой по вере. А кто я такой, чтобы перечить Богу? Ныне, вон, подкрепись, а на рассвете поведешь. Тебе жизнь свою и полки вверяю…
Егор намеревался возглавить нападение сам, но Угрюм и Никита Кривонос уперлись, как бараны, сказав, что и без него управятся; отче Симеон их поддержал, указав, что у пушек своих князь больше пользы принесет, и ватажники ушли в предрассветные сумерки без него.
Впрочем, сражения в городе все равно не было. На рассвете жители Вильно обнаружили, что на улицах и площадях стоят отряды новгородцев, и городской совет смиренно принес победителям ключи. Небольшая стычка случилась только в Верхнем замке, но и там дело обошлось несколькими легкими ранениями.
Вильно стал первым городом, в котором князь Заозерский оставил власть в руках самих горожан. Все, что он сделал, так это разоружил и выставил за ворота согнанных в город королем Ягайло католических монахов и шляхтичей да прибрал порох и воеводскую казну. В преданности здешних жителей он был уверен – все-таки сами сделали свой выбор. А раз так, то и ломать им привычный уклад ни к чему.
Недовольными остались только ватажники, которым на этот раз не досталось совершенно никакой добычи.
– Теперь на Ковну, атаман? – с надеждой спросил Никита Кривонос, когда походная колонна спустилась из города на лед реки, торопясь в помощь осаждающим Гродно ополченцам.
– Ковну трогать нельзя, – ответил Вожников. – Она в Ганзейский союз входит, а у меня с ними нынче дружба… – Он помолчал, прикидывая, какое настроение сейчас царит в головах его ратной вольницы, и ради поднятия боевого духа решил пожертвовать двумя драгоценными днями: – Но раз дружба, то в кабаках у них пару дней погулять можно. Отдохните, я заплачу.
Ватажник моментально натянул поводья, отвернул к полкам, и вскоре те дружно и радостно заорали:
– Любо атаману! Любо Егорию! Любо, любо, любо!

Весна в Европе

Сводную польско-литовско-московскую армию распутица застала между Бузулуком и Медведицей. Как раз на половине пути от одной переправы до другой внезапно подул южный ветер, принеся с собой многодневные дожди, и пока воины прятались в палатках и юртах, ливень смыл весь снег, а твердую мерзлую землю обратил в жидкую чавкающую грязь.
Поначалу талые ручьи текли поверх речного льда, но очень скоро русла переполнились, ровный прочный тракт, что вел войска по Дону, лопнул, как корка испекшегося хлеба, и толстыми искристыми плитами покатился вниз по течению. Вешние воды далеко вышли из берегов, заставив путников перенести лагерь на три версты к северу и начисто отрезав войска и от друзей, и от врагов.
Однако уже через неделю от Ельца подошли ладьи, подвезя воинам солонину, дрова и хлеб, лошадям – сено и ячмень, а князьям – грамоты и письма. Что читал слуга лежащему на кошме у очага Василию, ноги которого отказывались подчиняться князю, неизвестно. Витовт же, разворачивая свитки один за другим, просматривая и бросая в огонь, громко высказывался:
– Проклятие! Орша, Могилев, Слуцк! Он раздает земли и приводит города к присяге! Если так пойдет дальше, мне некуда будет вернуться. Литву придется отвоевывать назад, словно чужую землю. Король требует моего возвращения. Страна пуста, Ягайло не смог созвать для отпора больше двух тысяч шляхтичей. Православные бояре и холопы отказываются воевать против единоверцев. Чертов митрополит имел наглость предать меня анафеме, и разбойник обещает вернуть свободу веры.
Хан Джелал-ад-Дин молчал. Что он мог сказать? Только пообещать помощь татарской Орды в войне против ушкуйников. Но помощь он сулил уже не раз, и от нового повторения клятва тверже не станет. Главное, чтобы литовский князь не дрогнул, не повернул назад.
Однако Витовт не колебался. Ведь впереди, всего в месяце пути, его ждал ярлык на всю оставшуюся Русь, на все славянские земли, что еще не успели попасть в его руки, и бесчисленные татарские тысячи, которые вольются в полки его армии. Повернуть сейчас – значит потерять все. Завоеванных разбойником городов отступление не вернет, но лишит князя и ярлыка, и подмоги. Поход окажется не просто бессмысленным, он станет причиной страшнейшего поражения в его жизни. Единственный путь к победе для князя Витовта лежал через Сарай.
Армию князя Егора Заозерского распутица застала на пять дней позднее, и тоже неожиданными дождями. Потепление пришло в северную Литву в конце апреля, но снег сходил медленно, и утоптанный, промороженный зимник продолжал держаться. До Западного Буга оставалось всего двадцать верст пути, когда подкравшиеся с юга моросящие дожди стали быстро размывать дороги, которые прямо на глазах превращались в то, чем, в сущности, и являлись на самом деле: в болота, луга и ручьи. И если через грязь сани и телеги общими усилиями протащить еще удавалось, то топи пришлось мостить, настилая из веток и стволов толстые, колышущиеся под возками гати.
Только третьего мая новгородцы наконец-то вышли к Берестью и устало расползлись по брошенным горожанами слободам.
Обстреливать город и требовать его сдачи Егор не стал. Рука не поднялась. Ведь через пятьсот лет именно этот населенный пункт будет той самой знаменитой Брестской крепостью, что встанет насмерть перед очередной волной онемечивания и латинизации. Ну как может у русского человека на такое место рука подняться? Поэтому пятнадцатитысячная армия просто отдыхала и ждала, на всякий случай выставив сторожевые полки напротив запертых ворот.
Горожане, похоже, сочли действия знаменитого атамана какой-то хитростью и не выдержали ожидания. На пятый день они опустили мост, из ворот вышли несколько ремесленных старост и священников, которые попросили мира на условиях Вильно: присяга и выкуп в обмен на самоуправление по магдебургскому праву. Видимо, до горожан как-то дошли известия о различиях в судьбе Вильно и Гродно: к воротам последнего ополченцы, по обычаям «правильной» осады, насыпали дамбу из фашин и мешков с землей, а потом, когда подошедший князь снес из пушек надвратные башни, ватажники взяли город штурмом и жестоко разграбили.
Егор, конечно же, сдачу принял и половодье спокойно пережидал в роскошных палатах ратуши.
К середине мая по реке пришли ладьи с припасами и пополнением – весть о том, что князь Заозерский затеял поход в защиту православия и намерен защитить единоверцев от латинских гонений, прокатилась уже по всей русской земле и нашла ему немало сторонников. Помимо тысяч добровольцев, на кораблях прибыло еще три высверленных ствола, несколько сот зарядов, полста зарядов особых, секретных, и просьба заплатить и прислать огненного зелья, чтобы можно было продолжить изготовление оружия и припасов. Это было не очень приятно, но теперь уже совсем не фатально. Получив несколько откупов и выгребя до дна арсеналы многих городов и крепостей, Егор мог себе позволить такие расходы.
Пока новгородцы дожидались подвоза припасов, половодье схлынуло, дороги подсохли, а потому с новыми силами русская армия смогла решительно начать наступление сразу в нескольких направлениях – на Люблин, Варшаву, Познань, Серадз, Луцк, Владимир, Львов, Перемышль. Теперь Егор не рвался вперед, медленно двигаясь на запад в окружении пятисот бояр и пятнадцати сотен ватажников. Для него сейчас главным было, чтобы его могли быстро найти гонцы от разошедшихся в разные стороны полков. Чаще всего вестники сообщали о все новых присягнувших городах и крепостях. Но иногда шляхтичи упрямились – и тогда знаменитый атаман поворачивал обоз и на рысях мчался в указанное место, чтобы огнем пушек и взрывными снарядами расчистить путь атакующим ратникам.
Однако штурма искали немногие. Люблин, Серадз, Луцк… И все. Добровольная сдача обещала мир и дальнейшую спокойную жизнь при новой власти, штурм – разграбление и насилие. А в то, что даже самая могучая твердыня способна устоять перед князем Заозерским, уже мало кто верил. Не было до сих пор такого случая. И потому большинство предпочитало решить дело без крови.
Тридцатого мая Егор принял крестоцелование от обывателей города Тарнув, и, пока ополченцы уже привычно рассыпались по окрестным деревням, двинулся с армией дальше на запад, к уже достаточно близкому Кракову.

* * *

Армия союзников, соединенные рати трех могучих славянских государств, выступивших в защиту татарского союзника, к этому времени тоже уверенно и быстро наступала по высохшим степям Дикого поля, алым от горизонта до горизонта от цветущих диких тюльпанов. Теперь скот больше не нуждался в подвозе фуража, охотно поедая сочную молодую зелень, да и люди в жаркие весенние дни были согласны есть холодную солонину и хлеб, запивая вином пополам с водой. Все же не зима, никто не мерзнет.
К середине мая рати подошли наконец-то к Волго-Донскому волоку, повернули вдоль него, за три дня добрались до древнего Итиля и расположились на отдых на берегу широкой полноводной реки. На много верст вверх и вниз по течению раскинулись сотни шатров, палаток и навесов. А по другую сторону, словно в зеркальном отражении, бояре и холопы могли видеть такие же бесчисленные костры, палатки и юрты.
Великий князь Витовт повелел отправить на ту сторону кого-нибудь из идущих по волоку купцов. Законные власти редко когда трогают торговцев, везущих доход любому правителю, независимо от их веры и подданства. И один из купцов вернулся, привезя совершенно неожиданное известие: за Волгой стоит знаменитый галицкий князь Юрий Дмитриевич, который привел свою немалую дружину в поддержку самозваной ордынской царицы Айгиль.

* * *

Из пут сладкого сна Егора вырвал близкий залихватский переливчатый посвист. В полудреме Вожников повернулся на бок, обнял жену, начал было целовать ее плечи, но второй посвист окончательно привел его в себя – князь Заозерский рывком сдернул одеяло, вскочил, начал торопливо одеваться:
– Лена, вставай! Тревога!
– Что, милый? – зевнула супруга.
– Не слышишь? Дозорные свистят!
С трудом поворачиваясь в тесноте княжеского возка, он спешно натянул штаны, поддоспешник, влез в колонтарь, застегнув крючки на боку, опоясался, толкнул дверь и скорее вывалился, чем выскочил наружу.
– Геть, геть!!! – Какой-то ненормальный с гусиными крыльями за спиной уже летел на князя, погоняя коня и опустив пику.
Вожников, выдернув индийский нож и саблю, скрестил их, одновременно и приседая, и вскидывая оружие над головой, ловя наконечник. Отведя его в сторону-вверх, рубанул вдоль древка. Псих, спасая пальцы, отпустил оружие. Егор же, когда тот проносился мимо, на всю длину вогнал кханджарли врагу в бедро, перехватил саблю в зубы, подцепил пику, с разворота вогнал «гусенку» в спину, выдернул. Услышав дробный топот за спиной, тут же присел – даже упал, разворачиваясь сам и отворачивая пику, упирая ее комлем в землю.
Очередной всадник, как шел на рысях – так и налетел на копье. Наконечник пробил скакуну грудь, вышел из спины перед седлом и впился наезднику глубоко в живот. Этот, кстати, тоже носил за спиной крылышки, и Егор застучал кулаком в стенку возка:
– Лена, выходи! В психушке день открытых дверей!
Долгой передышки не получилось – на этот раз к нему повернули сразу двое сумасшедших, дали шпоры скакунам, опустив пики. Вожников, ругнувшись, вновь сунул саблю в зубы, поднял пику, метясь в грудь правого врага, а когда до всадников оставалось всего пара шагов, бросил копье и метнулся влево, прячась от правого психа за левым, перехватывая саблю в руку. С ходу рубанул пролетающего мимо всадника по ноге, снизу вверх под латную юбку, кинулся на прежнее место, подобрал пику и метнул во второго, который уже осаживал скакуна, чтобы развернуться. Во всадника Егор не попал, пика вонзилась в круп его коня. Тот, недовольно заржав, рванул вперед, запрыгал – и сумасшедший кувыркнулся назад, аккурат между своими дебильными крылышками. Вожников подскочил и, пока враг не успел подняться, вогнал нож ему в горло.
Выпрямился, оглядываясь.
Схватки шли по всему лугу, на котором остановились на ночлег полки князя Заозерского. К счастью, дозорные успели вовремя предупредить отдыхавших воинов о появлении врага, и ватажники с боярами встречали ненормальных с крылышками уже в доспехах и с оружием в руках. Однако противников было больше, много больше, и поединки один на один неизбежно должны были привести к тому, что новгородцы в череде этих схваток рано или поздно кончатся.
– Лена-а!!! – опять закричал Вожников.
Дверца кузова наконец-то отворилась, княгиня выскочила в сопровождении своей любимой индийской служанки. И, к счастью, догадалась одеться по-татарски, в шаровары, так что в юбках не путалась. Егор махнул жене рукой:
– Назад беги, к дороге!
Ему же опять пришлось встретить ножом и саблей очередной наскок всадников. Эта троица была хотя бы без пик – где-то в ком-то уже оставили. Егор попытался уйти к возку, всадникам под левый бок, чтобы его не так удобно было зарубить, задний из всадников повернул навстречу, левый стал заезжать за спину, ближний попытался убить на месте, нацелив укол в горло.
Меч Вожников отбил саблей, ножом резанул понизу, распарывая подпруги и бок скакуна. Конь от боли шарахнулся, взбрыкнул, седло стало проворачиваться, лишая всадника опоры… Увы, добить врага не удалось, времени не хватило – Егор метнулся назад, рубанул саблей по морде лошади. Повернулся к третьему врагу, поймал падающий на голову клинок в скрещенные саблю и нож, нырнул вперед, нанося укол под латную юбку, тут же крутанулся, отмахнул меч, ударил ножом сбоку под мышку, побежал к жене, махнув рукой на последнего из психов, который пытался справиться с обезумевшей от боли лошадью.
– Не жди меня, уходи!!! – крикнул он, на несколько мгновений замедлил шаг, оглядывая столь жестоко разбуженный лагерь.
Ватажники, где успешно, где не очень, отбивались от всадников с крыльями и оттягивались к ольховому перелеску, рассеченному надвое пыльным трактом. Княгиня спешила туда же. Не самое удобное место для обороны, но нападавшие не оставляли другого выбора.
Егор приготовился встретить новую атаку, но в шее у скакуна летящего на него всадника внезапно появились сразу две стрелы. Лошадь сбилась с шага, кувыркнулась, и слетевший прямо к ногам князя крылатый псих получил от Вожникова размашистый удар ножом в загривок. Атаман попятился еще на несколько шагов, выставив саблю и кханджарли, однако дождь стрел, разящий лошадей то тут, то там, вынудил врага отступить и отъехать на безопасное расстояние. Остатки разгромленных сотен спас кубенский княжич – собрав вокруг себя детей боярских, Семен приказал им оставить рогатины и щиты и взяться за луки.
Пользуясь передышкой, все уцелевшие ватажники добежали до края лагеря, в котором вечером расположились на отдых бояре. Младшие отпрыски служивых родов особой знатностью похвастаться не могли, однако все равно держались обособленно от безродной вольницы.
– Ты молодец, княже! – похвалил Семена Вожников. – Почитай, всех нас вытащил.
– Боюсь, ненадолго, – покачал головой княжич. – Ляхов на вид тысячи полторы, нас же ныне и семи сотен не наберется. Прорваться к лошадям не дадут, а пешими не уйти.
– Нас мало, но мы зубастые, так просто не возьмешь. Копья есть, щиты есть. До темноты простоим, а там видно будет. – Егор оглядел соратников, громко провозгласил: – С нам Бог и сила русская! Нет на земле такой силы, что с русским духом справиться способна!
В этот раз приветственных криков он не дождался. Повидавшие всякого ушкуйники были воинами опытными, тертыми и хорошо понимали, в какую беду попали. Однако паники и страха не было. Они мрачно разбирали копья и щиты, собирались в строй плечом к плечу, готовясь дать достойный отпор польской королевской коннице. Кто боится смерти, тот мечом и кровью себе на хлеб не зарабатывает.
Егор обнял жену, поцеловал, шепнул:
– Все будет нормально, я знаю точно. Жди и ничего не бойся, – и отправился выбирать себе место в общем ратном строю.
Елена перекрестила его в спину и с досадой пнула невольницу:
– Хватит скулить. Без тебя тошно. Скажи спасибо, жива осталась. Остальная дворня вон пропала куда-то вовсе. Ни слуху ни духу.
Но Манджуша вовсе не боялась. Она оплакивала свою жизнь, она оплакивала безумие, которое обрушилось на ее голову. В этом безумии она видела царицу, танцующую танец рабынь перед любовником из касты ремесленников, видела кшатриев, таскающих в грязи грузы, словно мерзкие неприкасаемые, видела князей, склоняющих головы перед слугами. А теперь она увидела, как ремесленник рубит и колет кшатриев, хвалит правителя и открыто целует брахманку. Такое не может быть сном, такое не может быть реальностью. Такое может причудиться только безумцу. Боги покарали ее за карму прошлого воплощения, не дав перевоплотиться снова. Они оставили ее в проклятом теле, отняв остатки разума, и теперь она обречена страдать среди крови, грязи и ужаса…
Польская конница сомкнула ряды в безопасном от луков удалении, выставив вперед ратников, одетых в самую прочную броню, а в задние ряды собрав воинов бездоспешных или просто хуже вооруженных. Холопы принесли хозяевам копья взамен сломанных или потерянных, прыснули в стороны, заиграл горн – и всадники начали разбег. Триста шагов – неспешной рысью, двести – быстрой…
Затренькали тетивы луков, обрушивая на ворога дождь стрел, слетели на всем ходу с падающих скакунов несколько латников – на чем припас стрел в колчанах, уже изрядно попользованный с утра, и кончился.
Сто шагов – ляхи перешли в галоп и с залихватским посвистом врезались в ряды ватажников, напарываясь на рогатины, разя врагов пиками, кувыркаясь из седел под смертельные удары сабель, стаптывая людей и сминая их ряды своими мертвыми телами. В считаные мгновения строй был опрокинут до задних рядов, но большая часть упавших воинов остались живы и тут же принялись резать друг друга в страшной тесноте.
Егору сзади удалось поразить копьем одного за другим троих ляхов, слишком занятых близкими противниками, но четвертый подбил копье вверх, поднырнул под него, напоролся животом на кривой кханджарли – и Вожников опять оказался в самой гуще схватки, которая под напором сотен ляхов медленно смещалась к деревьям. Он уклонился от укола в лицо, подрезал ножом слишком вытянутую руку, близкого врага ударил кулаком в лицо, дальнего – ткнул кончиком сабли под мышку. Тут вдруг масса польской конницы качнулась, стала заваливаться куда-то вправо, оседать вниз, как прихлопнутое тесто, а по ним, топча, насаживая на лэнсы, рубя длинными мечами, неудержимым стальным катком пошла одетая в белые плащи с крестами рыцарская конница.
Дело закончилось в считаные минуты. И без того расстроенный после удара в пехоту, строй польской кавалерии рассыпался, ляхи стали отворачивать, устремились в бегство, бросая оружие, шлемы и доспехи, за ними мчались крестоносцы, а новгородцы, добив последних, увязших в тесной схватке врагов, наконец-то смогли перевести дух.
– Эти-то откуда? – скинув шлем, тяжело поинтересовался Угрюм. – Они за нас или против?
– Так вроде погнали схизматиков-то? – весело ответил ему кто-то из боярских детей.
– Сперва их погнали, потом и за нами могут вернуться, – не разделил его восторга опытный ватажник. – Коли они супротив ляхов, то еще не значит, что они за нас.
– Сейчас узнаем, – вышел вперед, за пределы кровавого месива Егор.
К нему медленно подъехал крестоносец в подбитой соболями мантии, снял шлем, кивнул:
– Я сдержал свою клятву, князь Георгий. Полторы тысячи братьев из моего ордена пройдут твой ратный путь вместе с твоими полками.
– Рад видеть, барон!
– У вас плохая дозорная служба, князь, – не удержался от поучения русским союзникам Михаэль фон Штернберг. – Мы идем за вами по пятам третий день, и нас никто так и не заметил.
– Зато меня никогда не подводит мое предчувствие, барон. Я знал, что твой полк появится в самый нужный момент.
– Да, неожиданно ударить во фланг всегда полезнее, чем встречать конницу в строю, – польщенно кивнул крестоносец. – Полагаю, у несчастного Ягайло никаких сил больше не осталось. Чтобы оборонить Краков, ему придется выставить на стены портных и кухарок.
– Посмотрим, – сказал Егор. – До Кракова осталось полдня пути, сегодня будем там.
– Тогда нагоняйте нас, князь. – Барон фон Штернберг пустил своего коня шагом. – Не стоит отпускать польских трусишек слишком далеко. Как бы они чего напоследок не затеяли.
Увы, ворваться в город на плечах отступающих ляхов крестоносцам не удалось, хотя слободское население они все-таки застали врасплох и успели от души пограбить, прежде чем к Кракову подтянулись первые боярские сотни во главе с княжичем Семеном Кубенским.
Ватажники простояли на месте кровавой схватки три дня, хороня убитых, поминая их и разбираясь с припасами в изрядно разоренном обозе. Взять в нем поляки ничего не смогли, не успели. Но попортили сильно, изрубив княжеский возок, изгадив одежду в повозках, порезав часть мешков с зерном и крупой. Хорошо хоть порох уцелел да пушки им не по зубам оказались. Чтобы испортить кованый стальной ствол, хоть немного в артиллерии соображать нужно.
К польской столице обоз подошел уже с ополченцами, подтянувшимися из окрестных деревень, которыми отныне владели новые боярские дети, а в храмах служили новые священники. А за те три дня, что князь Заозерский простоял у города, новгородцев собралось уже никак не менее пяти тысяч.
Краков Егору решительно не понравился. Был он городом очень большим и богатым, никак не меньше Пскова. Однако стены его окружали кирпичные и довольно толстые. Причем со стороны реки укрепления возвышались прямо от земли. В других местах вал, если таковой и был, тоже скрывала кирпичная кладка, каждые из пяти ворот представляли собой отдельную крепость с внутренним двором и гарнизоном, а склоны холма монументального Вавельского замка ступень за ступенью были одеты камнем, больше всего напоминая бастионы, а не обычные земляные террасы. Мало того, стены укреплений отстояли от края каменных террас шагов на тридцать. Запаришься подкапываться.
– Едрит-мадрит, – только и смог сказать князь Егорий Заозерский, объехав с супругой город в сопровождении барона-крестоносца, княжича Кубенского, Угрюма и Никиты Кривоноса.
– Это название тактики, княже? – вежливо поинтересовался Михаэль фон Штернберг.
Вожников прикусил губу, привстал на стременах, еще раз, насколько хватал глаз, оглядывая длинные стены Кракова. То, что взрывные снаряды о каменную кладку или расплющатся, или расколются, он не сомневался. Как ни крути, слепленные Кривоносом железные колбаски с фугасами двадцать первого века не сравнить. Да и фугасами такую стену так просто не раздолбишь – средневековые замки даже во Вторую мировую неплохо себя показали. Можно расковырять укрепления ядрами, а когда кладка раскрошится – бить в появившуюся брешь снарядами. И так – с каждым поясом укреплений и с каждым ярусом холма. Даже с его новенькими, особо мощными пушками менее чем за полгода не управиться. А учитывая жалкие запасы пороха – так и вовсе никогда.
– В переводе на обыденный язык это называется осадой, – принял, наконец, решение Егор. – Княжич Семен, я нашел владения, которые будут достойны твоего высокого звания. Королевский город Краков отныне твой, равно как и прилегающие к нему земли. Ты его понапрасну не порть, садись в осаду. Оставлю тебе бояр ярославских, ситских и прозоровских, можешь взять литовцев присягнувших, каковые согласятся, и двадцать сотен ополченцев новгородских, дабы горожане иллюзий никаких не питали. Больше пяти сотен ратников в городе быть не может, слишком много войск королю и князю литовскому в других местах понадобилось. Думаю, месяца через три сами сдадутся – чего понапрасну кровь проливать? К тебе припасы и пополнения по реке подходить будут, слово Тевтонского ордена и Ганзейского союза тому порука. Ну а чтобы к Кракову тем же путем ничего не поступало, я тебе тюфяки оставлю и припасы к ним. Поставь на берегу, пусть топят каждую лодку, что посмеет проплыть по Висле без твоего разрешения.
– Я справлюсь, княже, – склонил голову кубенский отпрыск.
Родовитый княжич всячески стремился показать, что не нуждается в поучениях безродного выскочки, и потому Егор нажал:
– Так я могу на тебя положиться, Семен Дмитриевич? Ты возьмешь для меня этот город и приведешь его к присяге? Ты останешься повелевать в нем моим именем?
Княжич помялся, но честолюбие и жадность одолели спесивость Рюриковича. Прояви норов – и атаман ватажников посадит в Кракове другого боярина, желающих-то в достатке. Сила на стороне вожского выскочки. Деревней в итоге за службу наградит – и в своей воле будет.
Княжич Семен приложил ладонь к груди и склонил голову:
– Можешь быть уверен, князь. Коли Витовт с ратями в помощь осажденным не придет, город до зимы покорю и росписи с горожанами присягнувшими тебе направлю.
«Коли Витовт не придет!» – не удержался-таки Рюрикович. Хоть по-малому, но кольнул. Однако Вожникова его смирение, пусть и показное, вполне устроило. Коли он великого князя Литовского и Русского побьет, никуда Семен Дмитриевич не денется, служить будет как миленький. А коли Витовт одолеет – кубенскому отпрыску изменять окажется просто некому.
– Прекрасно, – кивнул Егор. – Тогда бери осаду в свои руки, мы же продолжим свой поход. Угрюм, барон, Никита: отдайте приказ готовиться к выступлению. Завтра двигаемся на Перемышль. Оттуда до сих пор нет известий о принятии присяги.
Егор отвернул коня и поскакал по улице к своему временному пристанищу. Ватажники отстали – поехали к своим сотням отдавать приказ о выступлении. Крестоносец же нагнал Вожникова, спешился вместе с ним возле ворот постоялого двора:
– Ты уверен, княже?
– Он справится, барон. Уверен, еще до вечера Семен отошлет домой гонца с письмом. Похвастается приобретением, попросит помощи и совета. Бояре, если княжич сумеет их правильно заинтересовать, поступят точно так же. Реки давно открылись, струги по воде бегают ходко… Через месяц его войско удвоится, причем пополнится умелыми, опытными воинами. Ко многим боярским детям приедут папочки.
– Я не о том, княже, – вскинул палец фон Штернберг. – Оставляя в осадах полки, ты ослабляешь наступающую армию. Что случится, коли она столкнется с сильным противником?
– Крепость опасна, барон, когда в ней сидит сильный гарнизон. – Вожников подхватил Елену, перекинувшую ногу через седло, на руки, внес во двор и поставил на ступени. – Когда есть кому выходить за стены, перерезать коммуникации, грабить обозы, расстреливать плывущие по рекам корабли. Ныне ни в Польше, ни в Литве крупных сил нет. Посему мне важнее сохранить скорость наступления. Упрямые города и замки можно оставить на потом. Запереть заслонами малыми, чтобы не шкодили, и пусть сидят. Никуда они не денутся, без помощи извне вечно упираться не смогут.
– Каждый заслон – это хоругвь. Десяток замков – уже десять хоругвей, две тысячи ратников. Каждый город – это еще по тысяче воинов. Кого ты выставишь на поле, когда придет время сражаться с Витовтом?
– У меня есть несколько секретов, барон, – улыбнулся Егор. – Но раскрывать их раньше времени не хочется.
– Ну, смотри, княже, – пожал плечами крестоносец. – Но один раз мне уже пришлось вытаскивать тебя из беды.
– Это война, – развел руками Вожников. – Случается всякое.
– Барон, – устала слушать мужские разговоры Елена. – Мы собирались пообедать. Прошу разделить трапезу с нами.
– Княгиня… – Крестоносец сделал шаг вперед и опустился на колено, коснувшись губами ее руки. – Восхищен таким безмерным мужеством! Пойти рядом с мужем в военный поход, стоять за его плечом во время кровавой сечи… Преклоняюсь!
– Мы клялись пред алтарем быть вместе в беде и радости, барон, – порозовела от похвалы Елена. – Я не расстанусь с ним никогда в жизни.
– А как же домашний очаг?
– Домашний очаг жена хранит для мужа. А мой такой непоседа… Однако же прошу к столу, барон.
– Я обязательно воспользуюсь столь почетным предложением, княгиня, – выпрямился фон Штернберг, – но не сегодня. Мне нужно поднимать хоругви для похода.
– Очень жаль.
– Мне тоже.
– Князь Георгий! – снова обратился к Вожникову крестоносец. – Боюсь, братья будут задавать мне вопросы о целях и направлении нашего похода.
– До битвы с князем Витовтом у нас есть еще два-три месяца. За это время мы должны пройти до Брацлава и Корсуни, повернуть к Переяславлю и Ромнам и перехватить литовскую армию где-нибудь у Курска или Рыльска. При этом взять или привести к присяге основные города и самые важные замки. Или хотя бы блокировать их, чтобы не мешали походу.
– Это невозможно! – решительно мотнул головой барон Михаэль фон Штернберг.
– Половину пути мы уже прошли, друг мой, – сказал Егор, тактично умолчав, что своими успехами обязан именно принципу маневровой войны «обходить узлы обороны». Главное, за чем он следил – это держать в безопасности линии снабжения. Проще говоря – реки. Города и целые воеводства, что находились в стороне, на притоках и в середине земель, а потому не могли помешать вывозу раненых и подвозу оружия и пополнений, он даже не беспокоил. Их черед придет потом, когда Витовт будет разгромлен и они окажутся в полном окружении без надежд на подмогу.
– Ты сможешь либо наложить руку на Литву и Польшу, либо собрать армию для битвы, – произнес барон. – То и другое одновременно невозможно, князь. Ты выбрал первое. Но после твоего разгрома Витовт легко получит все обратно.
– Надеюсь, он думает точно так же, – кивнул Егор.
– Трудно поверить, но я начинаю симпатизировать тебе, княже, – после короткой заминки признал крестоносец. – Давид, положивший камень в пращу. Интересно посмотреть, насколько крепок окажется наш Голиаф. Однако, полагаю, в любом раскладе при моей жизни Витовту будет уже не до Жмуди. Я ухожу отдавать приказы к выступлению.
Барон поклонился и стремительно вышел со двора.
– Это вранье… – сказал Егор, проводив его взглядом.
– Ты о чем, милый? – не поняла княгиня.
– То, что я тебе изменяю. Что сплю во время похода с пленницами, гуляю вместе с ватагой, насилую и веселюсь. Ведь ты поехала вместе со мной, чтобы всего этого не допустить?
– Я поехала с тобой потому, что люблю тебя, глупенький. – Жена поцеловала его в ухо. – Если ждать тебя дома, то видеться мы будем дважды в году по две седмицы. А мне тебя так мало! Разве только когда опять в положении буду, отъеду. Что до девок гулящих… Я тебе верю. Скажи лучше, а князю Витовту ведомо, что ты его через два месяца у Курска ждешь?
– Нет.
– А вдруг он не придет?
– А куда он, бедолага, денется?

Капкан

Все дни великий князь Витовт теперь проводил, сидя на берегу реки в складном кресле и глядя на столь близкий, но все равно недоступный восточный берег Волги. Лазутчики, несколько раз уходившие туда вместе с купеческими ушкуями и ладьями, докладывали, что галицкий князь привел в помощь царице Айгиль дружину в семь тысяч мечей, татар же держалось окрест до пятнадцати тысяч всадников. Не очень много, в чистом поле кованые литовские полки смяли бы такие силы без особого труда. Но река, река… Переправить двадцать тысяч воинов одновременно невозможно, а значит, русские с татарами смогут бить его полки по частям. В таких условиях для победы не хватит всех армий мира.
Но самым неприятным было то, что на Волге, огромной Волге, не имелось другого места для переправы. Ниже по течению вся восточная сторона была заболочена отсюда и до самого моря на ширину в двадцать верст. Рай для охотников, но непроходимое препятствие для огромной массы войск. Выше – всего в десятке верст от Волги и вдоль нее текла Иловля, не оставляя места для маневра. Далеко в степь не уйдешь, а значит, ордынские дозоры даже со своего берега без труда смогут проследить, где находятся литовцы. Сманеврировать и напасть неожиданно, переправиться там, где не ждут, невозможно. Получается, он пришел в капкан?
Многоопытный воевода пытался понять – как же это случилось?
Он шел воевать с татарами. Татар, легкую конницу, латники смогли бы оттеснить от берега без труда и сдерживать, пока не высадятся все силы. Но русские, с которыми последние полста лет Орда воевала чуть не каждый год, – откуда здесь взялись они?! Русские должны были идти вместе с ним, с Витовтом, на стороне христиан! Те, что под рукой московского князя, с ним и пришли. Противники московитов ушли с атаманом Заозерским к Новгороду. Юрий Дмитриевич завсегда своего брата слушался, по его приказу в походы выступал, а без приказа тихо сидел у себя в Звенигороде. Что же случилось? Что изменилось так резко? И почему он, хозяин большей части земель русских и будущий хозяин всей Руси, ничего об этом не знал? Где были все доносчики, подхалимы, попрошайки, лазутчики? Почему ничего не заметили, не донесли?
Великий князь выступал в поход, зная, что Василий московский либо пойдет с ним, либо будет уничтожен. А Юрий Дмитриевич никогда себя никак не проявлял, не интриговал, не своевольничал, не бунтовал, терпеливо дожидаясь законного наследства. Сына у Василия нет, по обычаю Москва должна достаться младшему брату. Поэтому в его отношении князь Витовт никогда не беспокоился. И в этот раз тоже никаких тревожных известий ни из Звенигорода, ни из Галича не приходило…
Так откуда же тут взялись русские?!
Юрий Дмитриевич на письма не отвечает, вместо него отписки на грамоты присылает татарская царица, советуя литовскому князю привезти бесчестного изменщика Джелал-ад-Дина связанным и за то обещая милостиво принять у себя при дворе. Из чего можно понять, что русский князь признает старшинство татарской бабы безоговорочно, раз все послания переправляет прямо ей в руки. Никто из татарских мурз, эмиров и беев посланцам чингизида тоже ничего не ответил. Что не удивительно: царица Айгиль, конечно, возвысила своих союзников, а не прихвостней Джелал-ал-Дина. Зачем эмирам изменять? Чтобы их посты при дворе отдали другим?
Среди татар не нашлось даже просто слабых духом или обделенных ласками, которые легко перебегают на сторону сильнейшего. Похоже, сегодня литовскую армию за сильную никто из ордынцев не считает.
Великий князь Литовский и Русский Витовт сидел на берегу великой русской реки, до которой так мечтал раздвинуть свои пределы, и не видел никакого выхода. Латников на татарской стороне не должно было быть, никак не должно! Но они там были, готовые встретить на копья прыгающих с ладей на берег литовцев, сомкнуть щиты и столкнуть кучку переправившихся врагов обратно в воду. Это не татары, которые предпочитают пускать стрелы издалека и ватные халаты которых легко пронзить пиками и мечами. Галицкие ратники закованы в железо не хуже литовцев, умеют драться так же безжалостно и упрямо, их так просто с берега при высадке не оттеснишь.
Переправиться – невозможно. Обойти – невозможно. Склонить вражеских воевод к измене – не получается. Путь оставался только один, и князю он очень, очень не нравился. Однако ждать Витовт тоже не мог. Чем дольше он стоял здесь, тем большему разорению подвергались его земли дома. Причем донесения приходили такие, что в них трудно было поверить. Так же трудно, как в русские полки за переправой…
– Сворачивайте лагерь. – Он хлопнул ладонями по подлокотникам и наконец встал. – Поднимайте бояр в седла. Мы выступаем к Дону.
– Постой, друг мой! – тотчас кинулся к нему Джелал-ад-Дин, выставив вперед свою совсем куцую, просто козью бородку. – Как же так, почему?
– Разве ты не видишь? – хмуро ответил литовский князь. – Чтобы перейти эту реку, мне придется положить половину армии. С чем я вернусь назад освобождать свою страну?
– В Сарае я дам тебе десятки туменов!
– До Сарая еще нужно дойти. Если я положу половину армии на переправе, это еще не значит, что мне удастся победить твою глупую татарскую бабу… Которая оказалась не так тупа и беззащитна, как ты обещал.
– Неужели ты остановишься всего в одном шаге…
– Посмотри за реку, татарин! – сорвался на крик Витовт, вытянув на восток одетую в кольчугу руку. – Разве не видишь, что нас здесь ждали, что нас заманили сюда специально?! Кому-то было нужно увести мои полки из Литвы, чтобы безнаказанно ее разорить! Этот кто-то не Василий, ибо московский князь в моем лагере и в случае его гибели стол достанется тому, кто ждет нашей переправы на том берегу! Кто-то заманил в ловушку Василия, кто-то заманил меня… Ты не догадываешься, кто это мог быть?
– Я… – побледнел сильнее обычного Джелал-ад-Дин. – Я последний из чингизидов! Орда моя! Ты же не думаешь, что я изменил сам себе ради бесчестной узурпаторши, севшей на мой трон?
– Только поэтому палач еще не отрубил тебе голову, – опустил руку князь Витовт. – Но если мы попали в ловушку, это еще не значит, что нужно класть голову на плаху. Мы вернемся и попытаемся спасти хоть что-нибудь.
– Глупая баба спряталась от нас за Волгу! – вскинулся чингизид. – Значит, Крым беззащитен! Мы можем спокойно войти туда и творить все, что пожелаем! Там, в Крыму, я легко соберу для тебя десять, а то и пятнадцать туменов!
Литовский князь с тоской покачал головой, поняв, что организатор ловушки намного, намного умнее заносчивого чингизида.
– Крым – это вторая ловушка, – размеренно сказал Витовт. – Каждый день, если верить донесениям, я теряю по городу. Если я поверну в Крым, на это уйдет еще три месяца. Мне просто некуда будет возвращаться! Нет, только домой. Самым прямым и быстрым путем.
Четвертого июня, погрузившись на телеги и арбы, навьючив заводных лошадей, поднявшись в седла, литовско-польско-московская армия тронулась вдоль оживленного волока в дальний обратный путь, за три дня дойдя до Дона, еще за три дня переправившись через него и двинувшись вверх по течению. По мнению великого князя, такая задержка с переправой была оправдана: все крупные притоки вливаются в Дон с севера, и потому далее у армии не будет трудностей с переходом через десяток больших и малых речушек. А три дня больше, три дня меньше – это ничего не меняет.
Великий князь Витовт не знал, что его противник высчитывает свое наступление буквально по часам, предпочитая недоспать или недоесть, но выйти к назначенному месту в нужное время. И чаще всего на таких местах ватажников и бояр ждали или готовые стоянки, или ладьи с припасами, мосты, наведенные с помощью лодок или стругов, порох, пушки, подкрепления или ополченцы, идущие своими куда более запутанными путями и потому то отстающие, то нагоняющие застрявшие под стенами очередной упрямой крепости православные полки архиепископа Симеона, несущие угнетенной Литве свободу и слово пастыря… С помощью новых пушек князя Заозерского, легко сносящих деревянные башни и стены. Другие же в этом мире встречались крайне редко.
Двенадцатого июня на растянувшийся вдоль Дона многоверстовой обоз внезапно обрушились татарские сотни, проносясь на безопасном удалении и осыпая путников стрелами. Воины, расхватав щиты и копья, приготовились к бою, но степняки и не думали нападать, гарцуя на расстоянии и опустошая колчаны. Они ушли, только когда нечем стало стрелять, оставив после себя три сотни раненых литвинов и почти тысячу посеченных лошадей.
Взбешенный князь Витовт приказал привести ему отвечающих за дозорную службу шляхтичей, но оказалось, что те бесследно сгинули в степи вместе с разъездами.
– Видно, побили их, княже, – резонно предположил гетман Федор Ходкевич, задумчиво потягивая длинный закрученный ус. – Не иначе, облавой прошли.
– Хочешь сказать, татарка с князем галицким тоже реки перешла и за нами крадется?
– Мыслю, не отпустят нас русские без сечи, князь. Не для того столь далеко от порога родного шли, чтобы назад вернуться, мечи свои в крови не омочив.
– Звали, ждали… – мотнул головой князь литовский, повернулся к хмурому Джелал-ал-Дину: – Друг мой, нашлось дело важное для знаменитого тумена твоего. Сходить надобно глянуть, кто за нами идет. Дозорами обычными тут не обойтись. Посекут.
Татарский хан молча кивнул, отвернул коня и поскакал в степь, по которой, по сочной пока еще траве, ехали его люди. Через час две с половиной тысячи одетых в вороненые кольчуги всадников дружно повернули к востоку, заставив землю дрожать от тяжелого топота копыт. Морды скакунов смотрели на колышущееся у горизонта пыльное облако, которое очень скоро разделилось, послав им навстречу небольшую тучку.
Полчаса на рысях – и черный тумен Джелал-ад-Дина увидел впереди широкое полукольцо легкой татарской конницы. Расстояние стремительно сократилось до сотни саженей, и воздух потемнел, загудел от тысяч несущихся навстречу друг другу стрел. Заржали от боли кони, начали спотыкаться, теряя всадников. Черный тумен своего шага даже не замедлил – одетые в железо всадники ран от смертоносного дождя почти не получали. Свою кровь проливали только лошади.
Ордынским татарам, защищенным лишь стегаными ватными халатами и толстыми шапками, пришлось куда хуже. Если скользящие по бокам наконечники рассекали лишь ткань халатов, выворачивая наружу хлопок и конский волос, то прямые попадания в плечи или бедра пробивали одежду насквозь, и острия впивались глубоко в тело. Прямое столкновение могло привести к еще более страшным потерям, а потому легкая конница расступилась перед тяжелой, пропуская ее к главным силам, но не переставая забрасывать стрелами.
Черный тумен, опустошив колчаны, уже не огрызался, но упрямо продолжал скакать вперед, изредка теряя лошадей вместе с наездниками.
Еще две версты скачки, и Джелал-ад-Дин увидел впереди сверкающие на солнце золотом и серебром доспехи русской кованой рати. Боярская конница шла неспешным походным шагом и разворачиваться навстречу врагу не торопилась. Однако чингизид все равно предпочел отвернуть в степь. Он хорошо знал, что луками русские пользуются так же умело, как и татары, и не искал лишних потерь.
Легкая конница царицы Айгиль ушла, но очень скоро ее сменили свежие сотни с полными колчанами, повисшие на хвосте у черного тумена и продолжавшие верста за верстой осыпать его стрелами. Нукеры, прикрыв крупы скакунов щитами, громко ругались, грозили кулаками, но терпели. Все знали: развернешься для атаки – татары прыснут в стороны, из-под удара уйдут, но стрелять не перестанут.
Преследователи оставили черный тумен в покое только возле самого обоза, когда им навстречу вылетела польская кавалерия на свежих лошадях, угрожая сшибкой. Угроза быть наколотыми на пики степнякам не понравилась, они отвернули. Но очень скоро им на смену пришли новые сотни с полными колчанами. И раз лихие гусары не подпускали их к обозу, забрасывали стрелами кавалерию, методично отгрызая от литовских сил лошадь за лошадью, а иногда накалывая стрелой и всадника.
Вечером для князя Витовта слуги растянули шатер, развели внутри костер – больше для света, нежели для тепла. Летние ночи и без того были такими приятными для тела – хоть нагишом спи. Многие из воинов даже купались, смывая с себя пот и пыль. Хотя благородные шляхтичи считали сие занятие бесовским развлечением.
– Они идут за нами всеми силами, княже, – доложил хан Джелал-ад-Дин, прекратив обгладывать запеченную на вертеле утку. – Кованой рати я не менее пяти тысяч увидел, да за обозом еще наверняка идут. С конницей труднее, она в степь с табунами уходит, на выпас. Но если стрелами, по обычаю, нас забрасывает примерно треть, меняясь сотнями, то где-то тысяч пятнадцать будет.
– До Курска около шестисот верст пути, княже, – напомнил гетман Ходкевич. – Это не менее двух месяцев. За это время они нас истреплют. Нужно давать сражение.
– Они уклонятся, боярин.
– Коли побегут, нам останется обоз. А армия без обоза, как пес без зубов. Бегать может, а кусаться – нет.
– И то верно, – согласился Витовт. – Передайте князю московскому приказ с утра в седло садиться. Пусть с братом единокровным увидится. Его полками и польскими на рассвете ударим. Посмотрим, насколько крепки брони галицкие.
Однако литовский князь оказался прав. Двинувшиеся на рассвете в сторону противника полки не нашли ничего, кроме стрел постоянно отступающей легкой татарской конницы, кострищ и костей съеденного на привале скота да пары сломанных телег.
– И где же обоз? – не понял князь Витовт.
– А вон он! – Василий московский указал плетью на мачты, что выглядывали из-за излучины Дона. – Нам припасы многие от Ельца и Тулы подвозят. Они же, похоже, изначально все потребное на ушкуях везут. Токмо самое насущное с собой. А самое насущное и на лошадей навьючить можно.
– Значит, готовились… – сделал вывод Витовт. – Князь галицкий и атаман разбойничий в полном согласии дело свое ведут. Один разоряет, другой удерживает, оборониться мешает. Сговорились. Как же ты просмотрел сие, зять мой единственный? Я тебе дочь свою доверил, дитя ваше в правители Руси единой прочил, помогал, чем мог. А ты…
В полном бессилии литовский князь хлестнул коня и помчался к обозу.
– Братик… – усмехнулся великий князь Василий и пригладил окладистую бороду. – Узнаю повадку.
Князь галицкий и звенигородский Юрий Дмитриевич воевал не часто, но всегда успешно. Признавая воеводский талант брата, в совместных походах московский князь предпочитал отдавать свои полки под его руку, а не водить их сам. Ныне, волею судьбы оказавшись по другую сторону, Василий мог в полной мере оценить, каково оказаться Галичу врагом.
«И знаешь, что у Дона тебя каждый день бить будут, – подумал московский князь, – а никуда не денешься. В степи воды нет. Все едино вдоль реки идти придется. Два месяца. Что же ты приготовил нам в конце пути, братец родный?»

* * *

Увидев ухоженного, одетого в чистую атласную рубаху и легкую епанчу с горностаевой опушкой боярина, Егор уверенно кивнул:
– Стало быть, Дон открыт?
– Свободен, княже. – Гонец с поклоном протянул свиток.
Князь Заозерский принял его, передал жене, спросил:
– На струге плыл?
– На нем, княже. По Дону вниз, морем, опосля вверх по реке до порогов, и два дня верхом.
Князь Заозерский снисходительно улыбнулся. Ирония судьбы: стоит Переяславль ближе к морю Черному, а добраться до него корабельщикам проще от Новгорода. Ибо в верховьях порогов нет, а волоки от Ловати до Торопы и Катыни, впадающей в Днепр, коротки и удобны.
– Долго плыл?
– Тринадцать дней, княже.
– Молодец! Ступай, отдохни. Скоро в обратный путь помчишься. Вот, выпей за мое здоровье. – Егор наградил гонца золотой монетой, повернулся к супруге: – Что пишет галицкий князь, милая?
– Сказывает, более полумесяца Витовт стоял, однако же переходить Волгу так и не решился. В Крым отвернуть тоже не посмел. Посему ныне все надлежит далее по уговору прежнему делать. Это как? – подняла она глаза на Егора.
– О таких вещах в письмах лучше не поминать. Мало ли в чьи руки попадет? А куда Витовт полки ведет, то ворогу и так известно.
– Но мне ты сказать можешь?
– Ты о сем лучше самого Витовта ведаешь. К Рыльску. Больше ничего Юрий Дмитриевич не отписал?
– Намеки странные о ханше твоей отпускает. За разумность хвалит, что в дела ратные не вмешивается, хотя ведет себя как старшая по роду и званию. А также о том поминает, что женат и сыновья законные взрослые уже.
– Видимо, Айгиль переоценила свои чары, – рассмеялся Егор. – Она искренне верит, что союзников можно заполучить через постель.
– Что-о?! – моментально насторожилась Елена.
– Я же говорю: она переоценивает силу своих чар, – повторил Вожников. – Видимо, эмиры и беи падают к ее ногам по первому же щелчку пальцев.
– Так что мы будем делать? – Несколько успокоившись, княгиня свернула свиток в трубочку.
– Свое письмо князь отправил две недели назад от волока. Значит, у нас в запасе еще полтора месяца. Подождем сообщений от Лубны и Полтавы. Овруч и Гомель тоже молчат. Возможно, к кому-то из полков придется идти на помощь. На рысях за месяц обернемся. А коли нет, то через две недели на Чернигов двинемся, а от него к Путивлю. Там полки собирать и станем, дабы в последний переход на Витовта полной силой двигаться.
– Поклянись именем Иисусовым, что не спал с ханшей этой поганой! – внезапно потребовала Елена. Похоже, последние слова мужа она пропустила мимо ушей, думая о вещах куда более важных. – Вон, у складня с ликами святыми поклянись.
– Глупенькая, – повернув, привлек к себе супругу Егор. – Христом Богом клянусь, никто, кроме тебя, мне не нужен!
И Вожников крепко, искренне поцеловал в губы самую любимую из женщин.

* * *

Жители южной Руси, словно предчувствуя будущие века кровавых унижений, нищеты, латинизации и униатчины, открывали ворота городов и крепостей перед посланными архиепископом Симеоном дьяконами куда охотнее, нежели это делали северяне. А может, сыграло свою роль железное требование князя Заозерского ко всем воинам: в сдавшихся в первый день городах не трогать даже оброненного на мостовую ломаного гроша! Не лапать даже блудных девок! Пройти по улицам, принять у жителей присягу, забрать откуп, оставить наместника, нескольких русских бояр и новгородских ватажников, поменять священников – и идти дальше.
Зато в городах, которые не сдавались, которые приходилось брать штурмом после разрушения пушками части укреплений – вот там можно все! Три дня на разграбление, как гласит древний военный обычай.
Желающих проверить на прочность свои башни и стены снарядами атамана ушкуйников к середине лета не осталось совсем. Чернигов не стал исключением. Его могучая крепость со стенами длиной в версту и высотой в пять саженей, поднятая на валу над рвом трехсаженной глубины, была рублена из дуба. Равно как и детинец, возвышающийся над городом на рукотворном холме. Опыт Егора подсказывал, что перед взрывными снарядами эти стены не продержались бы и нескольких часов, но горожане предпочли проявить свою преданность православию, открыв ворота перед ступившим на подъемный мост архиепископом Симеоном.
Присягали черниговцы дружно, поднесли князю-освободителю в подарок тяжелый золотой кубок с изображением сокола, а Елене – кубок полегче, но изящный и яркий от цветастой перегородчатой эмали, покрывающей стенки. Однако полторы сотни ватажников Вожников здесь все равно оставил, подкрепив их литовцами из северных земель и забрав примерно столько же местных воинов. Каковых с кубенскими боярами немедленно отправил «воевать» Брянск и Карачев.
– Не понимаю тебя, княже, – нагнал Вожникова барон фон Штернберг сразу после того, как походные колонны выдвинулись из Чернигова к Путивлю. – Готовишься к сече, а людей ратных прочь отсылаешь. Оглянись! У тебя их и так сотен тридцать осталось, не более.
– Чего тут понимать? – пожал плечами Егор. – Я иду сражаться насмерть с великим князем Литовским и Русским. Раньше эти латники служили ему, сегодня присягнули мне, завтра… Кто знает, что у них в голове? Завтра могут перебежать обратно к Витовту. На что мне в битве такие воины? Разве на них положишься? А сходить под моим знаменем и под моими боярами в безопасный, я надеюсь, поход к другому городу – это они смогут совершенно точно. На это у них храбрости хватит.
– На поле битвы дорог каждый боец, княже. Даже трусливого кнехта можно загнать в атаку, если рыцаря он станет бояться больше, чем вражеских копий. Пусть даже он просто примет на себя удар, предназначенный другому, и то будет польза.
– Мы смотрим на войну по-разному, барон. Мне нужны бойцы, которые без колебаний исполняют приказы и готовы биться насмерть даже тогда, когда приходится сгинуть в безвестности. Страхом такого не добиться. Таких воинов можно только вырастить. Пусть лучше их будет мало, но каждый заменит сотню трусов.
– Конной лаве все равно, трусы перед ней или храбрецы, княже. Она всех топчет одинаково. Некоторые дела можно сделать только числом.
– Так получилось, барон, – вздохнул Егор. – Польша с Литвой оказались невероятно большим государством. Чтобы взять их под управление, потребовалось слишком много людей. Трудно поверить, но в этих просторах у меня рассосалось почти двадцать тысяч человек. Как обойтись без наместников и своих бояр на освобожденных землях? Придется воевать не числом, а умением.
– Эти двадцать тысяч сейчас бы тебе очень пригодились, князь, – заметил Михаэль фон Штернберг. – Я хочу напомнить тебе, что мои братья вышли в поход как твои союзники, а не вассалы. Они готовы сразиться рядом с тобой и доказать миру свою доблесть, но они не станут ради тебя умирать. Если твое положение окажется безнадежным, не надейся на мою помощь. Я уведу братьев домой.
– Спасибо за честность.
– Обманывать союзника недостойно рыцаря. Ты можешь рассчитывать на мою помощь, но не требуй от меня жертвы. – Барон натянул поводья и отстал, дожидаясь остальных крестоносцев.
«Вот немчура проклятая, – подумал Егор. – А я так рассчитывал на ваш знаменитый таранный удар! Ушкуйников в атаку не пошлешь, они больше с лодок высаживаться привыкли да пешими россыпью наступать. Ополченцы только массовку годятся изображать, бояре все, почитай, уже закончились. Похоже, битва обещает быть интересной».
Путь от Чернигова до Путивля вдоль полноводного Сейма занял пять дней.
Город, название которого отложилось в памяти Егора еще со школьных лет, оказался совсем небольшой деревянной крепостицей. Она стояла возле реки на одиноком крутобоком холме, поросшем ивой и ольхой. И хотя горожане сразу распахнули ворота перед новгородским пастырем, вместиться внутри всей армией не стоило и мечтать. Равно как и разбивать лагерь рядом: подступы к крепости были изрезаны оврагами, ровного места не сыскать.
Князь Заозерский поступил мудрее – перешел Сейм вброд в полуверсте западнее города и вышел на огромный ровный луг примерно на три версты в длину и вдвое меньше в ширину, отрезанный от полей и лесов еще одной рекой, Любкой. Вожников никак не мог забыть то кровавое утро, когда их, сонных, вытряхнула из постелей польская конница. Луг перед Путивлем представлял собой огромный остров, с невысокими, но крутыми берегами, окруженный глубокими протоками с быстрым течением. Несколько отмелей, пригодных для брода, легко загораживались поставленными в три ряда возками. Застать войско врасплох в этой импровизированной крепости было совершенно невозможно.
Теперь Егору и его воинам оставалось только ждать.
Разумеется, все отряды, разошедшиеся к разным городам и весям, знали и о месте встречи, и о времени сбора ратей, а потому каждый день на остров перед Путивлем прибывали и прибывали воины. Приезжали на возках ополченцы, довольные тем, что смогут раздавить в чистом поле проклятого митрополитом латинянского князя, подходили ватажники со сверкающими от золотых колец пальцами. Некоторые даже приплывали на стругах и ушкуях, благо река позволяла, а русские корабли этим летом по притокам Днепра ходили сотнями. Многие корабельщики тоже хотели приложить свою руку к уничтожению воплощения дьявола на земле и присоединялись к воинскому лагерю, насаживали наконечники на ратовища, тренировались держать строй и прикрываться щитом – словно этому искусству можно научиться за несколько дней.
К концу первой недели ожидания численность новгородской армии поднялась до пяти тысяч, к концу второй – уже до семи. Правда, ватажников среди этих воинов насчитывалось всего сотен пятнадцать, да еще с полсотни было детей боярских. Остальные ратники об искусстве владения мечом знали больше по былинам о Садко, а учились мастерству в босоногом детстве с друзьями на улицах. Будущее этого воинства в грядущей схватке с закаленными литовскими латниками, многократно превосходящими числом, было столь очевидным, что даже верная любящая княгиня Заозерская со служанкой неожиданно перебралась из юрты в город, сославшись на жару и нездоровье.
Теперь она могла видеть мужа только со стометровой высоты, готовая честно оплакать с древних стен, словно легендарная княгиня Ярославна. Егор подозревал – именно к этому она и готовилась.
Князь Витовт оказался куда резвее, нежели ожидали его противники. Первого августа, когда князь Заозерский еще только собирался отдать приказ выступать, чтобы через неделю перехватить врага за Рыльском, дозорные неожиданно примчались с известием, что вдоль Сейма на запад двигается огромный воинский обоз с литовскими разъездами впереди.
– Началось! – понял Вожников. – Федька, Угрюма мне найди! Пусть пушкарей моих присылает. Похоже, позиции придется готовить здесь.
Вскоре на берегу Любки появились конные полусотни. Они проскакали вдоль берега, издалека посмотрели на лагерь, отвернули и ушли назад – видно, с известиями своему воеводе.
Пока посыльные искали Угрюма, пока тот вспоминал, где обосновались пушкари, – время ушло, прикрыть броды Егор не успел. Перед лицом кованых литовских сотен малочисленные заслоны на восточной стороне луга спасовали и ушли назад, даже не попытавшись оборонять возки. Вражеская армия раскидала препятствие и стала медленно втягиваться на остров. На удалении примерно в две версты они остановились, завернули телеги в круг и стали распрягать лошадей.
То, что великий князь Литовский и Русский выбрал для лагеря то же место, что и он, Егора поначалу удивило. Но когда он увидел появившихся за рекой татар, то понял все. Витовт точно так же, как и князь Заозерский, надеялся отгородиться реками от назойливого врага, не дающего покоя ни днем ни ночью.
Легкая конница штурмовать брод не рискнула. Покрутилась, отошла, вернулась, поскакала вдоль реки, отвернула назад. Миновал примерно час, когда всадники появились снова. Только теперь чуть в стороне от степняков мерно двигалась тяжелая кованая рать, одетая в железо с головы до пят. Точнее – с головы до колен, ибо кольчужные подолы заканчивались как раз на них.
Пройдя Любку до конца, конница завернула, перешла брод и направилась к новгородскому лагерю.
– Свои-и!!! – закричал Егор схватившимся за щиты и копья ополченцам. – Все в порядке! Это свои!
Вослед за кованой конницей на луг заехало несколько возков, вошли вьючные лошади. Татары предпочли остаться за рекой, расседлав скакунов и пустив их пастись на широкие заливные луга. Вожников, отойдя к своей юрте, присматривался к спешивающимся галицким боярам. Сейчас, на летней жаре, все они выглядели одинаково: пыльные кольчуги, бахтерцы, колонтари. С позолотой и серебрением, новенькие и потрепанные, дорогие и не очень – все выглядело одинаково серым. В поддоспешнике, понятно, жарко было всем, и ничего лишнего никто сверху не надевал.
Князь Юрий Дмитриевич появился оттуда, откуда Егор не ждал: одетый всего лишь в косоворотку с вышивкой и полотняные порты, он пришел от Сейма, с наслаждением отирая мокрые волосы и курчавую бородку, стряхивая влагу с ладоней на пыльную натоптанную землю. Рубаха и штаны тоже были влажными – не иначе правитель Галича и Звенигорода купался в одежде.
– Здрав будь, княже! – шагнул ему навстречу Егор.
– И тебе не хворать, атаман лихой и ловкий! – весело сказал Юрий Дмитриевич, развел руки, и союзники крепко обнялись. – Ну надо же, сошлось! Поди, уже полгода прошло, как замысливалось, ан угадали с точностью! И место, и реку, и ворогов! Не верил. Прямо скажу, не верил! Но, поди ты, свершилось!
– Коли не верил, отчего согласился?
– Мысли были верные, затея удачная, – пожал плечами галицкий князь. – Кабы даже разошлись мы с тобой, урон Литве все едино выходил немалый. Опосля супротив нее бороться было бы легче.
– Чего же мы на улице разговариваем, княже? – спохватился Егор. – Ты же устал, поди, с дороги, проголодался. Пойдем, меда хмельного выпьешь, у очага со мной посидишь, трапезу разделишь.
– Думаешь, я мерзну? – расхохотался князь и снова отер мокрую бороду ладонями.
– Без очага ужина не приготовить. А беседовать нам лучше без посторонних ушей. В юрте будет спокойнее.
– Пойдем, коли так, – согласился Юрий Дмитриевич. – Токмо вскорости еще гости подойдут.
– Мы и их побалуем, – пообещал Вожников. – У меня шампуров на всех хватит.
Угощение знатных гостей в этом мире было искусством хитрым и сложным. На пиру рассадить всех надобно по старшинству и по старшинству уважение проявить. В поле и того хуже: разделывая дичь, полагалось каждого участника пира угостить куском, соответствующим его достоинству. Голова – самому почетному, курдюк – чуть менее главному, окорока – еще чуть менее знатному, голени тоже… кому-то… Шею можно давать женщинам, грудинку зятю. Угостить кого ребрами или огузком – злобное оскорбление, уши взрослому человеку дать – чистое хамство.
Но самым неприятным в этом обычае было то, что в зависимости от местности и нравов значения разных кусков сильно разнились. И потому Егор пошел на хитрость, научив Федьку мариновать шашлык. Первые две попытки пришлись сотникам из ватаги по вкусу, и сейчас в бочонке доходил третий «завод» с небольшой добавкой горчицы, гвоздики и сушеного имбиря.
Шампуры – они ведь все одинаковые, с ними не ошибешься.
К тому времени, когда мясо на шампурах стало зарумяниваться, в юрту, откинув полог, вошла роскошная царевна в шелковом красно-золотом платье, коричневой войлочной жилеточке, украшенной самоцветами, в бархатном калфаке с жемчугом, поверх которого была наброшена невесомая прозрачная кисея. Ее сопровождал хмурый Гафур-мирза, одетый, несмотря на жару, в стеганый халат. Светло-серые глаза воеводы смотрели недоверчиво, рука мяла рукоять сабли. Даже в походных условиях подбородок его был гладко выбрит, а усы ровно подстрижены.
– Прекрасная Айгиль! – поднялся от очага Егор. – Как же давно мы не виделись!
– Я тоже соскучилась, храбрый князь, – милостиво кивнула ханша, поманила его ладонями. Вожников подошел и по очереди троекратно поцеловал в подставляемые щеки. – Что же ты не приехал выручать меня самолично? Я ждала…
Она кокетливо улыбнулась, раскинула руки, села на самое высокое из стоявших в юрте раскладных кресел.
– Князь Юрий Дмитриевич куда более меня делами ратными славен. И дружина его моих ушкуйников не в пример крепче. За ним ты была как за каменной стеной. – Тремя фразами Егор сразу и оправдался, и комплимент сказал, и высказал заботу о знатной гостье. – Садитесь, други, кому как удобнее. По обычаю моего племени хозяин должен сам о гостях уважаемых позаботиться, посему я чуток на шампуры отвлекусь.
– Что же это за племя такое? – заинтересовался Юрий Дмитриевич.
– Тихвинцы мы, из лесов новгородских, – полуправдой ответил Егор. Тихвинский погост, как он знал, уже существовал, так что удивления это признание вызвать не должно. Но вряд ли хоть кто из гостей когда-нибудь посещал это далекое северное урочище.
– Из леших да в князи? – откинула покрывало царица Айгиль.
– Кого только в русских чащобах не встретишь, – покачал головой Вожников, выбрал самый дозревший шампур. – По нашим обычаям, первыми принято женщин угощать. Потому как и матери они нам, и жены, и любимые. И без них никто из нас и на свет бы не появился.
Егор протянул шампур татарке.
– Правильный обычай, – одобрила ханша, принимая угощение.
Галицкий князь усмехнулся, оценив хитрость атамана. Ведь получалось, что правительница Орды возвышена не за знатность, а за женское начало. Значит – у остальных не будет никаких обид.
Дальше все было проще:
– Угощайся, князь. – Шампур достался русскому правителю.
– Угощайся, Гафур-мирза. – Татарский воевода всяко будет ниже правителя.
– И мне один, – перевел дух Егор.
«Уф, кажется, справился».
– Я смотрю, у тебя совсем мало сил, атаман, – укорил его галицкий князь, не спеша скусывая горячее мясо. – Простолюдины, ушкуйники. Кабы не крестоносцы, так и считать некого.
– Одним честным словом Литву не удержать, Юрий Дмитриевич, – пожал плечами Вожников. – Надо было и людей оставлять. Однако же могу заверить, на землю княжества Смоленского ни единый воин не ступал. Мы лишь охватили его со всех сторон. Когда к смолянам вернется дочь их законного князя, горожане с радостью распахнут перед ней ворота.
– Я знаю, князь Егорий, ты смог отхватить кусок куда больше того, что я ожидал, – признал Юрий Дмитриевич. – Но слово есть слово. Если удержишь, признаю.
– Вижу, вы уже успели поделить всю Литву? – Гафур-мирза попробовал шампур на остроту. – Не испросив воли царицы Айгиль?
– О, мы уважаем прекрасную царицу всей душой и готовы защищать ее право на владение татарской Ордой в любой день и час. – Егор поклонился татарке. – И преклоняться перед ней, как перед нашей повелительницей. Но она вдова, у нее нет и не может быть наследников. Поэтому ее сила всегда будет покоиться на нашей силе, уважаемый Гафур-мирза. И на твоей. Полагаю, ты не откажешься принять достойный твоего звания удел в покоренных землях, дабы служить царице Айгиль с прежней преданностью, но большей силой?
– Хватит ли у тебя силы, атаман разбойников, чтобы повелевать ханами и князьями? – напряглась татарка, которую только что назвали не истинной, а лишь номинальной правительницей государства.
– Свою силу я лучше покажу князю Витовту, а не вам, други, – ответил Егор. – Коли его одолеем, славы, земли и богатства хватит на всех. А нет, так и беспокоиться не о чем.
– И то верно, – согласился Юрий Дмитриевич. – Ноне о победе над Витовтом мыслить надобно, а не о разногласиях наших. Когда одолеем, тогда и решим, как царицу нашу восхвалять и возвеличивать надобно.
Вроде как и спор прекратил, а вроде и на сторону Вожникова встал.
– Чем одолеем? – Гафур-мирза, доев шашлык, вонзил шампур в землю. – У Витовта вон почти двадцать тысяч кованой рати, у нас же шесть тысяч латников галицких имеется. Окромя того лишь татары мои да лапотники новгородские. Числом, может, и больше выходит, да токмо бумажной грудью на железо не попрешь.
– Есть у меня один секрет, друг мой, – вскинул палец Егор. – Секрет таковой, что треть ратей литовских можешь сразу вычеркивать.
– И у меня секретик имеется, – пригладил бороду Юрий Дмитриевич. – За долгую дорогу успел кое о чем с хорошими людьми сговориться. Так что, друг мой, еще повоюем. А что крестоносцы, атаман?
– В общие ряды не встанут, – покачал головой Вожников. – Ненадежны. Но в запасе подержать стоит. Пусть хоть видом своим пугают. Я полагаю в центр ватажников своих поставить. Они ребята опытные, битые, азартные, ничего не боятся. Эти не побегут. Ополченцев на правый край. Там берег с изгибом, обойти будет проще, когда сомкнутся. Прикрывать их стану я сам, лично. Твою конницу, Гафур-мирза, поставлю за ними. Когда пойдешь литовцев добивать, свисти, пехота тебе дорогу освободит.
– Добивать? – Татарин громко хмыкнул.
– Тебя, Юрий Дмитриевич, попрошу встать слева, под Путивлем. Там берег прямой, самое то для лобовой атаки. Никто не отвернет, некуда.
– Да, сие разумно, – согласился князь.
– Быть по сему, – кивнул и Гафур-мирза. – Посмотрим, как лапотники кованую рать громить станут.
– Быть по сему, – медленно повторила царица Айгиль. – Надеюсь, завтра вы не посрамите высокого звания воинов.

Остров у Путивля

Утро второго августа 1412 года от Рождества Христова выдалось зябким и туманным. Опасаясь вражеского коварства, рати поднялись еще до рассвета, плотно поели, предчувствуя долгий и тяжелый день, стали одеваться в чистое исподнее, поверх которого бояре застегнули плотные поддоспешники, сверху надели железо. Люд попроще ограничился стегаными куртками, прошитыми проволокой и набитыми жестким конским волосом, толстыми шапками, на которые у многих были нашиты железные пластины.
С высоты крепостных стен древнего русского города было хорошо видно в разрывах тумана, как первыми на отведенное место потянулись новгородские ополченцы, ряд за рядом смыкаясь плечами, примериваясь к весу длинных копий и ставя покамест щиты на землю. Следом, сверкая начищенными доспехами, от лагеря выехала под алыми стягами галицкая дружина и плотно встала стремя в стремя почти под самым Путивлем, вытянувшись в двадцать пять рядов. Почти сразу навстречу им выехали кованые полки из Москвы и замерли в трехстах саженях напротив – такие же сверкающие, такие же спокойные, под такими же знаменами .
Свободное пространство между ополченцами и дружиной Юрия Дмитриевича стали заполнять ватажники атамана Заозерского. В отличие от ополченцев, почти все они были в доспехах, оружие держали привычно и уверенно, но воевать тоже собирались пешими.
– Да убережет тебя Господь, – перекрестилась княгиня Елена, увидев, как там, далеко внизу, за спинами ополченцев, почти у самого берега, ее муж разжигает жаровню. Пушкари, набравшиеся в походе опыта, готовили вощеные картузы с порохом, деревянные снаряды. Пушек ныне лежало на подставках аж пятнадцать: Кривобок все лето присылал со снарядами то один, то два новых высверленных ствола, и вот – накопилось.
Литовцы и шляхта, задержавшиеся у молебна, наконец-то поднялись с колен, побежали к лошадям, взлетели в седла и тоже поскакали к месту будущей битвы, перекрывая остров от московских полков и до самой стремительной Любки. Возле опустевшего походного храма с высоким деревянным крестом остался только Витовт с небольшой свитой. В стороне от христианских палаток седлали лошадей татары из черного тумена Джелал-ад-Дина. Делали они это не торопясь. Видно, литовский князь оставил их в запасе.
Точно так же, в ожидании приказа, держали скакунов под уздцы полторы тысячи крестоносцев – запасной полк князя Заозерского.
– Холодно-то как, – пробормотала инокиня Агафья, что стояла на крепостной стене рядом с княгиней. – Ровно ледяное одеяло смертное землю накрыло. И тихо…
Над полем, на котором собралось почти тридцать тысяч человек, и вправду не слышалось ни единого слова. Люди просто стояли и смотрели через поле на лица тех, кого очень скоро станут убивать.
– Чего ждут? – поежилась Елена.
– Так умереть никогда не поздно, – перекрестилась инокиня. – Куда торопиться?

* * *

Внизу под ними поставил ногу в стремя великий князь Витовт, поднялся в седло, привстал, вглядываясь вперед:
– Не понимаю, на что он надеется? Там одни смерды в строю! Шляхта пройдет по ним, ако по траве, никто и охнуть перед смертью не успеет.
– Татары, – указал в сторону дальнего брода гетман Ходкевич. – Нешто на них атаман разбойничий опереться замыслил?

* * *

– Татары! – предупредил князя Федька. – Уже у брода.
– Значит, пора. – Крепко взявшись за гладко отполированный ивовый шест, Егор выхватил из жаровни раскаленный докрасна железный штырь, шагнул к крайнему стволу, опустил в запальное отверстие, и пушка тут же оглушительно жахнула, выплюнув из своего жерла облако белого дыма. В этом дыму никто не мог увидеть, как наружу вырвался деревянный поддон, резко затормозился из-за прибитого к днищу кожаного пыжа, растопырившегося в потоке встречного воздуха, и из темных гнезд выскользнули тридцать четыре каленые стрелы с железным оперением, каждая в мизинец толщиной и в половину локтя в длину.
Разумеется, стрелам этим было далеко до подкалиберных «ломиков», которыми в двадцать первом веке артиллеристы пробивают многосантиметровую танковую броню. Но ведь и стреляли ими не по танкам, а по латникам в кирасах, что прогибаются просто от сильного нажатия пальцем.
Расходясь пучком, стрелы со сверхзвуковой скоростью мелькнули над головами ополченцев и легко прошили насквозь ряды польской шляхты, почти не замедлив полета даже после того, как оставили ровные дырочки в панцирях пяти-шести человек и пронзили по пять-шесть лошадиных туш. Всадники и не поняли, что случилось – просто сразу целая колонна воинов захрипела, застонала и стала падать на землю вместе с лошадьми.
– Банить!!! – Князь Заозерский быстро пошел вдоль казенников, по очереди опуская раскаленный стержень в запальники пушек. Батарея загрохотала длинной редкой очередью: «бах-бах-бах-бах…» – Заряжай!
Лето было долгим, и ватажники научились не бояться ни зелья, ни пушек, ни снарядов, действовали быстро и слаженно. Не прошло и нескольких минут, как они шарахнулись в стороны, весело крича:
– Молись!
Егор кивнул, выхватил стержень, снова пошел вдоль стволов, ритмично отзывающихся залпами: «ба-ба-ба-бах!!!»
– Что происходит? – От зрелища падающих сотнями шляхтичей князь Витовт на миг растерялся.
– Пушки… – неуверенно ответил гетман, указывая на обширное белое облако, растущее там, откуда доносился грохот.
– Вперед! – рявкнул великий князь. – Вперед, пока всех не перебили на месте!
Боярин Федор Ходкевич кинулся к горнистам, те подняли трубы и заиграли приказ к общему наступлению. Литовский и московский полки качнулись, медленно двинулись вперед. Поляки не послушались. Невидимая, непостижимая смерть выкосила две трети их состава, оставив вместо плотного строя лишь отдельные островки уцелевших отрядов.
– Как он смог? – отдав приказ, позволил себе удивиться полководец. – Пушки… Разве они могут стрелять так далеко? Чем?
Между тем на западной стороне острова татары уже миновали брод, и Егор, отбежав от стволов, из белых клубов на свет, крикнул татарскому тысячнику:
– Ты видишь это?! Видишь?
Гафур-мирза хищно оскалился, выдернул саблю, поднялся на стременах, оглянувшись на своих воинов:
– За мной! Бей неверных!
Не дождавшись условного сигнала от татар, Егор засвистел сам, его посвист тут же подхватили легкие сотни. Ополченцы, предупрежденные еще с вечера, стали смыкаться – воины, подняв копья, втискивались между рядами, освобождая широкие проходы, и через них вперед хлынула стремительная конная лава.
С высоты городского холма ненадолго показалось, что латная кованая рать сейчас врежется в татарский поток – но нет, степняки предпочли податься правее, не удариться об идущие плотным строем полки, а наскочить на уже рассыпавшуюся поодиночке шляхту – ведь отдельных бойцов можно окружать, колоть в спину, ловить арканами, сбивать с ног, вязать. Литовцы же, видя впереди рыхлую, плохо вооруженную пехоту, тоже предпочли противника послабее. И только московский полк князя Василия отчего-то начал замедлять шаг, пропуская соседей вперед.
– Ур-ра-а!!! Бей их, бей! – мчались через поле татары.
Шляхтичи, которые и без того в растерянности кружились в лужах крови среди окровавленных тел, при виде этой бешеной толпы дрогнули и стали отворачивать назад.
– Сбор, играй им сбор! – указал на беглецов князь Витовт. – Проклятие! Хан! Друг мой! Останови этих разбойников!
Площадно выругавшись, Джелал-ад-Дин послал коня в галоп, на ходу обнажая клинок, домчался до верного черного тумена:
– По коням!!! За мной!
На поле боя заиграли трубы, галицкая конница дружно опустила копья и тоже двинулась в атаку. Только почему-то не на врага перед собой, а через поле наискось, на литовцев. Причем приотставший московский полк стал смещаться к центру.
Шляхтичи, обнаружив, что из тыла на них несутся сотни в вороненых доспехах, шарахнулись в сторону, на зов труб, и оказались возле стяга литовского князя, постепенно успокаиваясь после пережитого кошмара. Князь Витовт знал: им нужно дать передышку. Еще полчаса-час, и они успокоятся, придут в себя, снова будут готовы к бою. Шляхтичей уцелело примерно две с половиной тысячи – весомая сила, которая вполне может решить исход битвы.
Черный тумен с ходу врезался в татарскую лаву, попросту сметя, стоптав несколько первых рядов, нанизав степняков на пики, переломав им кости щитами, и потерял скорость. Татарские латники обнажили сабли, стали торопливо и нагло рубить своих бездоспешных собратьев, чувствуя себя почти бессмертными в прочных доспехах. Но бессмертными они не были – кого-то в сече ранили в ногу, кого-то доставали клинком по открытому запястью, кого-то разили издалека пикой в открытое лицо. Пусть на каждого убитого нукера Джелал-ал-Дина приходилось пятеро сраженных «бабских» татар, но татар было больше почти в десять раз. И к тому же они, пользуясь числом, охватили тумен с двух сторон и зашли врагу за спину…
Перед ватажниками галицкая дружина неожиданно врезалась сбоку в литовскую конницу – сбивая с ритма, опрокидывая крайних всадников, доставая рогатинами дальних. Литвины попытались повернуться лицом к опасности, но было уже слишком поздно. Воины просто потеряли скорость, и вот тут им в спины, ломая копья о щиты и броню, нанизывая на рогатины своих исконных врагов, сминая тяжелыми лошадьми задних, хуже всего снаряженных боярских детей, и врезалась с оглушительным боевым кличем тяжелая московская конница.
Многотысячный литовский полк окончательно потерял строй и не врезался в ряды пехоты, а медленно навалился на копья ополченцев и ватажников, отбиваясь на три стороны от неожиданных врагов. Дальнее крыло ополченцев спешно подтянулось, и литовцы тоже оказались зажатыми в кольцо.
– Уйдет! – забеспокоился Егор. – Уйдет, зараза, потом еще сто лет кровь из нас пить будет!
Черный тумен медленно таял в окружении серой татарской массы, литовский полк с честью погибал под ударами мечей и копий, но великий князь Литовский и Русский еще на что-то надеялся в окружении двадцати с лишним сотен поляков.
– Проклятие! Федька, коня! – Вожников надел шлем, застегнул ремень, схватил щит и копье: наученный горьким опытом, теперь атаман держал возле батареи изрядный запас оружия. Через минуту он осадил скакуна возле крестоносцев, звонко ударил себя кулаком в грудь, вытянул руку: – Посмотри туда, барон! Я не прошу от вас жертвы, я призываю к вашей доблести, храбрые рыцари. Неужели вы упустите такой шанс?!
На огромном острове близ Путивля с северо-западной стороны окруженные литовцы рубились с русскими ратями и новгородской пехотой, на юго-восточной – Джелал-ад-Дин насмерть сцепился с Гафур-мирзой, а примерно посередине все еще оставался возле своего стяга литовский князь в окружении отряда шляхтичей.
Барон Михаэль фон Штернберг не колебался ни мгновения. Уж слишком свежа была горечь поражения при Грюнвальде, слишком обиден пережитый два года назад позор.
– По коням! – кратко приказал он.
Крестоносцы сразу пошли на рысях, привычно смыкаясь в плотный кулак, и для русского князя не нашлось места ни во главе отряда, ни на его краю. Пришлось мчаться в хвосте. Вместе с тевтонами проскакал он мимо своих воинов, в горячке схватки не замечающих ничего вокруг, перешел на галоп. Безо всякой команды, просто привыкнув делать это в нужный момент, крестоносцы опустили копья.
Литовцы, тоже повернув и сомкнувшись, опустили копья навстречу.
– А-а-а-а!!! – Воинские кличи слились с криками боли в единое целое, заржали умирающие кони, затрещали, ломаясь, древки копий, живая масса качнулась в сторону Сейма, остановилась, засверкали мечи.
Некоторое время Егор, чувствуя себя бесполезным дураком, просто смотрел на спины рыцарей, но внезапно они раздвинулись, вперед прорвался шляхтич огромного роста с секирой в руках, с животным воем обрушил его на кирасу левого крестоносца, глубоко прорубив тонкое железо.
– Н-на! – Егор метнул вперед рогатину, тоже пробив кольчугу, и гигант повалился на землю.
Вместо него выскочил шляхтич вполне обычный, но пеший, рубанул голову княжескому скакуну, оглянулся, подрубая ногу рыцарю чуть ниже седла, снова крутанулся.
Егор к этому времени успел соскочить с падающего коня, обнажил меч.
– Пся крев! – Шляхтич вскинул саблю вверх, тут же попытался подрубить князю ногу понизу, не достал, кольнул в лицо, попытался подсечь руку, снова уколол…
Вожников оставался цел только потому, что быстро пятился, отдергивая то руку, то ногу, закрывался щитом.
Толчок в низ щита – верх ушел вперед, в открывшуюся щель быстро скользнул клинок, кольнув Егора в пластины колонтаря чуть ниже горла, и тогда князь наугад ударил щитом что есть силы вниз. Лях вскрикнул – окантовка попала ему выше колена, припал влево – и Вожников хлестко резанул его поперек открытого горла. Кинулся снова вперед, в гущу битвы. Навстречу вылетела секира, нацеленная в голову. Князь успел вздернуть щит вверх – секира засела глубоко в древесине, – тут же рубанул пальцы, что держали древко, попятился, освободился от топора, опять двинулся вперед, протиснулся мимо всадника – тот вдруг завалился ему прямо на голову. Вожников освободился от тела, тут же получил удар по голове, еще один. Попятился, поправил шлем, сделал всего шаг и еле успел вскинуть щит – на этот раз глубоко в древесину вонзилась татарская пика.
Уже откровенно матерясь, Егор бросил щит, достал кинжал. Лошадь, что так долго топталась перед ним, заслоняя обзор и мешая пройти, вдруг упала на спину, затрясла ногами. Отскочив – теперь уже спасаясь от удара копыт, князь Заозерский посмотрел, что происходит впереди, и опустил оружие. Битва кончилась. Вокруг великокняжеского стяга, среди окровавленных тел, ходили крестоносцы и методично добивали раненых.
Сражение затихло не только у стяга, но и на всем остальном острове. Татары уже вовсю грабили обоз, остатки литовского полка смогли как-то пробиться к Любке, и на ее берегу, отгородившись щитами, запросили себе право сдаться князю Юрию Дмитриевичу.
Ополченцы бродили по полю в поисках друзей и родичей, ватажники – разживаясь трофеями.
Галицкий князь, пообещав литовцам достойную жизнь на то время, пока за них не заплатят выкуп, направился к московскому полку, стоявшему посреди поля брани с поднятыми стягами. Ему навстречу выехал Василий московский. Сняв шеломы, князья обнялись.
– Брат!
– Брат мой!
– Спасибо тебе.
– К чему кровь свою проливать за дело литовское? У нас интерес свой, от Литвы отличный. Ты, брат мой, так ловко Витовта заловил, что грех было мешать столь удачное дело до конца довести.
– Прости, Василий, что не упредил тебя о том. Больно быстро сие сложилось, – повинился Юрий Дмитриевич.
– На все Божья воля, – перекрестился великий князь московский. – Всевышний отвернулся от меня. Детей не дал, жену любимую забрал, ноги не носят, в княжестве разор. Сил управляться с бедами не осталось. Видно, не ту судьбу я себе выбрал. За Софьей пойду. К покою и молитвам.
– О чем ты сказываешь, брат?
– Ты завсегда ловчее был. Ты все выправишь… – Василий, сын князя Дмитрия Донского, снова обнял своего брата Юрия и повернулся к дружине: – Слушайте меня, бояре! На ваших глазах, по доброй воле, а не по обману или понуждению, по искреннему желанию и здравому разумению передаю стол московский в руки брата своего единоутробного! Отныне он князь московский! Любо князю Юрию Дмитриевичу! Любо!
– Любо!!! – подхватили вслед за князем его дружинники.
Князь Василий вздохнул и опустил голову. Он сделал свой выбор. Для себя – в пустоту, но княжеству своему – во благо.
Оценил происходящее и князь Заозерский, наблюдая за братанием от стяга князя Витовта. Теперь, так получалось, вся Русь, кроме Новгородской земли и Рязанского княжества, становилась единым целым. Причем в руках князя родовитого, знаменитого, решительного и находчивого, да еще и талантливого воеводы. Беда-а… Этот старшинства не отдаст.
Приближаться к братьям Егор не стал. Испытывал сильное подозрение, что князь Василий личному знакомству не обрадуется. Разговор отложил до вечернего пира.
Разумеется, угощение накрыли в Путивле – не на костях же кровавых праздновать? В храме Вознесения отстояли благодарственный молебен, а потом князья, воеводы и сотники собрались в трапезной на подворье Молчанского монастыря. Выпили за мужество павших, за доблесть живых, за победу и одоление латинянской погани.
Татары, правда, к вину не прикасались, обходились кумысом, и потому Егор тоже старался не пить, пропуская лишь по глотку после каждого тоста. Не хотел захмелеть перед серьезным разговором. Выждал пару часов, чтобы поддавшие новгородцы и московские бояре расслабились, перестали обращать внимание на своих князей, и негромко посетовал:
– Нехорошо получается, други, что мои ратники, половину Литвы пройдя, полные карманы серебра набили и животы в шелка замотали, гостинцев для домашних своих накопили, уделами обзавелись, а ваши воины, окромя пыли степной, ничего не увидели. Хотя крови пролили и тягот перенесли никак не менее. По справедливости надобно и им уделов нарезать, и добычи на их долю обеспечить.
– Все хитришь, удалец Заозерский? – усмехнулся Юрий Дмитриевич. – Снова мудрее прочих себя мнишь? Тебе опять сказать, что ты замыслил?
– Неужели откажешь воинам своим в прибытке? – красноречиво кивнул в сторону пирующих бояр Вожников. – Вдруг услышат?
– Я никого не обманываю, мне бояться нечего, – приподнял свой кубок князь галицкий, звенигородский, а теперь и московский. – А желаешь ты, атаман лихой, моих воинов уделами своими повязать так, чтобы они супротив тебя меча не подняли, ибо обязаны тебе будут землею и кормлениями, либо детей и братьев в рядах рати твоей увидят.
– Это плохо? – приподнял брови Егор. – Я не хочу с тобой вражды и хочу сделать ее невозможной. Ты не сможешь пойти на меня, но ведь и я не смогу пойти на тебя!
– Плохо то, что ты постоянно пытаешься меня перехитрить, – ответил Юрий Дмитриевич. – Не поступай так больше, и мы станем союзниками навечно. Помни о том, молодой князь, что, пытаясь кривить помыслами, ты пробуждаешь недоверие. А недоверие – плохая основа для прочного союза.
– Я не хитрю, княже. Я желаю сохранить наш договор вечным. Я не посягаю на те уделы, которые ты счел своими, – ты признаешь за мной право на те земли, которые мне удастся освободить.
– Хороший договор, – кивнул Юрий Дмитриевич. – С юга со мной будет граничить дружественная Орда, с запада – дружественная Литва.
– Русь, – поправил его Егор. – Теперь на этих землях уже никогда не забудут русского языка, русской веры и русских обычаев!
– Вот и славно, – поднял кубок князь галицкий. – Коли еще и Русь, то оно спокойнее. Мои уделы в самом сердце нового союза окажутся, и до них уж точно ни единый ворог не дойдет ни с заката, ни с юга. Мирная жизнь – лучший путь к процветанию. Да, мне нравится наш договор. И да, я не против того, чтобы боярские роды земель моих, старых, и твоих, новых, смешались, закрывая нам пути к возможной вражде.
– Да? – удивился Егор столь легкому отказу галицкого князя от первенства.
– Да, – еще раз подтвердил свое решение Юрий Дмитриевич .
– А что скажешь ты, храбрый Гафур-мирза? – с немалым облегчением повернулся к татарскому воеводе князь Заозерский. – Готов ли ты в знак благодарности за свою храбрость принять из моих рук удел, достойный твоей доблести и высокого звания? Согласен ли ты, чтобы твои воины получили подобные награды?
– Я никогда не нарушу своей клятвы ханше Айгиль, княже, – с достоинством ответил татарин. – И не допущу того, чтобы хоть один из доверенных мне великой царицей воинов изменил ей ради корысти или тщеславия.
– Но ведь великая и мудрая Айгиль, – Егор не поленился встать, подойти к татарке и склонить перед ней голову, – не будет возражать против достойной награды своим воинам? Она, конечно же, не желает возникновения новой вражды между единой Русью и татарской Ордой ни сейчас, ни в будущем?
– Никаких войн меж нами никогда в будущем? – выпрямилась правительница. – Я не люблю войн. Но ради покоя моей державы мне нужна моя армия, которая будет подчиняться мне, и только мне.
– Она у тебя будет, царица Айгиль, мы не хотим умалять твоей власти! Наоборот, каждого из нас мы желаем сделать сильнее втрое.
– Что я должна для этого сделать?
– Наделить литовских и московских бояр поместьями в Крыму, Поволжье и в Придонье, разрешить своим эмирам и нукерам получать наделы от меня на Руси и в новых землях. Тогда у тебя под рукой всегда будет крепкая армия из кованой рати и татарской конницы, а в случае большой опасности к тебе в помощь немедленно примчатся полки всех трех союзников. Они придут защищать своих родственников, и ты сможешь на них положиться, как на собственных воинов. Но вот воевать друг против друга по той же причине они уже не согласятся.
– Врагов покарать, друзей наградить… – медленно склонила голову татарка. – Да будет так! Союз на вечные времена!
– Любо! Любо! – Оказывается, к их разговору прислушивались. И бояре с ватажниками охотно приняли возможность союза с соратниками, вместе с которыми еще сегодня проливали кровь на одном поле, сражаясь против общего врага. И вечный мир в родных краях тоже был каждому по душе.
– А что ты скажешь, храбрый крестоносец? – обратился к барону Егор. – Как относится Тевтонский орден к нашему желанию жить в мире?
– Я скажу, князь Георгий, что считаю свою клятву исполненной, – поднялся со своего места Михаэль фон Штернберг. – Полагаю, ты более не опасаешься обмана и удара в спину? Тогда мы с братьями возвращаемся в свои замки.
– Для меня было честью сражаться рядом с вами, барон. У Тевтонского ордена храбрые воины.
– Мне жаль, князь Георгий, что мы служим разным Церквям. Мой долг нести людям истинную веру, а не твою. – Барон коротко кивнул и вышел из трапезной.
– Ты успел пообещать много уделов, атаман, – проводил его взглядом Юрий Дмитриевич. – Но ты так и не сказал, где намерен их взять?
– Я объявлял крестовый поход, мой друг… – с сожалением вздохнул Егор. – Он может закончиться только в одном-единственном месте: в Царьграде, на ступенях храма Святой Софии. Святой город надобно освободить из-под османского ига!!!
– То, что Царьград окружен османскими землями, не значит, что он томится под игом, – с сомнением произнес галицкий князь. – К тому же султан Мехмед и император Мануил союзники.
– Какая разница?
– А ты циник, князь Егорий, – вроде даже удивился Юрий Дмитриевич.
– Нет, князь. Просто я вижу будущее, – признался Егор. – Османская империя скоро станет сильнейшим из европейских государств, и русским придется воевать с ней несколько веков, проливая реки крови. Во благо наших детей зверя лучше уничтожить, пока он еще не вырос.
– Думаю, ты преувеличиваешь, атаман, – покачал головой князь галицкий. – Однако же все едино. Пусть султан Мехмед союзник Царьграду… С нами у него мира нет!
Юрий Дмитриевич осушил свой кубок и выпрямился:
– Слушайте меня, бояре! Ныне я, волею брата став великим князем, обязан мчаться в Москву, дабы принять город, земли и казну под свою руку. Те, кто желает вернуться к родному порогу, могут отправиться вместе со мной. Тем же, кто хочет добыть себе ратную славу, добычу и новые уделы, дозволяю под рукой союзника моего, князя Егория Заозерского, продолжить поход в южные земли и освободить колыбель веры христианской от угрозы османского порабощения!
Бояре загудели, словно огромный разбуженный улей, обсуждая нежданное предложение. А князь галицкий, вежливо склонившись перед ханшей, отправился к выходу. Царица Айгиль тоже поднялась:
– Милостью Аллаха, великого и всемогущего, сегодня мы одолели неверных, что желали гибели нашей державе. С легкой душой я возвращаюсь в Сарай. Те, кто желает вернуться, могут поворачивать своих коней и следовать за мной. Тем же, кто желает обогатиться добычей и землей на прокормление, дозволяю встать под руку верного союзника моего князя Егория Заозерского и продолжить поход в земли неверных.
Татарские сотники тоже встрепенулись, переглядываясь, быстро заговорили. Айгиль одарила Вожникова долгим томным взглядом и стремительно направилась к двери в сопровождении четырех нукеров.
– Жду твоих приказов, князь, – тихо произнес Гафур-мирза, но поспешил вслед за госпожой, не услышав ответа.
– Нам тоже пора, – положил руку на колено супруге Егор. – Пусть воины веселятся, а мне следует прикинуть путь движения, сроки и определить потребности в провианте.
– То есть теперь вся армия твоя? – Похоже, княгиня никак не могла поверить в случившееся.
– Десять тысяч татар, тысяч семь новгородцев, десять тысяч кованых ратников, плюс еще тысяч пять литовцев, что присягнули на верность, в пути присоединятся, – прикинул Егор. – Если нынешняя смута разорила османов так же, как Орду, к осени от них останется только слабое воспоминание.

Ступени Святой Софии

Высокая скорость – недостижимая мечта Егора Вожникова, теперь уже куда более князя Заозерского, нежели ушкуйного атамана. Пятнадцать верст в сутки – вполне нормально, двадцать – очень хорошо, тридцать – только верхом и налегке, пятьдесят – предел возможностей. Шкала спидометра с разбивкой до двухсот километров в час казалась отсюда несбыточной фантастикой. Правила дорожного движения, запрещающие превышать скорость, в здешних мерах длины, «пяти дневных переходов в час», – никто не воспринял бы даже за шутку.
Разумеется, если задаться целью выжать максимум возможного, то скорость движения армии можно разогнать и до тридцати верст в день. Но это если избавиться от пехоты и второстепенных грузов, скинув их на ушкуи и ладьи, навьючить на лошадей припасы, без которых не обойтись, а тяжелые, но необходимые предметы вроде пушек и пороха – уложить на возки, запряженные не парами, а шестерками рысаков.
Шестеркой был запряжен и возок пастыря, который мягко покачивался на пологих волнах пыльной грунтовки. Архиепископ Симеон, прочитав молитву и отпустив Егору его мелкие невольные грехи, по-отечески положил ладонь на колено князю.
– Стремление твое, сын мой, освободить древние христианские земли от сарацинской скверны зело похвально, – вкрадчиво произнес священник. – Однако не поделишься ли ты замыслом своим? Ответь, каковой путь выбираешь ты для сего дела, как намерен идти к Царьграду? Дорогой меча и крови – или мира и молитвы?
– Ты тоже хочешь попрекнуть меня союзом византийского императора с османским султаном, отче? – Егор упрямо сжал зубы. Допускать развития Османской империи в могучего гиганта он не собирался. Громить ее нужно сейчас, пока есть шанс, пока турки слабы и до русских земель добраться не успели.
– Нет, что ты, княже, – покачал головой архиепископ. – Мыслю я, не иначе как разумом помутился Мануил, коли дружбу водит с теми, кто ищет его смерти.
– Точно ищет? – Вожников почуял, что есть шанс разжиться полезными сведениями.
– Полных шесть лет осаждал священный Царьград османский султан Баязид, и токмо явленное Господом нашим чудо спасло город от падения, – сложив ладони перед собой, начал свой рассказ архиепископ. – Нищета и голод легли непереносимой тяжестью на защитников Царьграда. Многие из них, не в силах снести подобной муки, по веревкам и лестницам спускались с крепостных стен и ради спасения живота своего сдавались османам в полон. Стены опустели, ибо последние защитники не могли держать оружия, падая от голода, и токмо высота каменных укреплений не позволяла воинам султана ворваться на улицы города… И в тот час, когда никто уже не надеялся на спасение, а священники молили уже не об избавлении от врага, а о скорейшей смерти, могучий Тамерлан обрушил свои тумены на южное османское порубежье. Султан Баязид, сняв осаду, кинулся спасать державу от сей напасти и сложил голову в смертной битве . Чудо чудное отвернуло исконного османского ворога от стен православной столицы. Вот уж не знаю, сын мой, по какому такому наущению чудом уцелевший император ныне отогревает сию змею у себя за пазухой.
– Тогда что тебя беспокоит, отче?
– Путь твой, княже, лежит через земли исстари православные, – ответил священник. – Княжество Молдавское, под иго польское попав, тоже немало натерпелось от нашествия латинянского, однако вера отчая выстояла в сердцах православных, и господарь Лацко отверг ересь папскую, запросил себе епископов христианских от митрополита Антония. Так что в землях сих ныне наши единоверцы проживают. За Молдавским княжеством лежит Валахия, также издревле православная, не раз к тому же с османами воевавшая.
– Вот оно как… – прищурился Егор, вспоминая карту и распланированный путь к Босфору. – Ну, коли православные, пусть к походу моему присоединяются. От лишнего союзника я не откажусь. Встанут под мою руку – получат свою долю от победы. Попытаются помешать – сотру в порошок и земли татарам раздам.
– Коли в союзники господарей Александра и Мирчу привлечь желаешь, сын мой, надо бы хоть как-то упредить их о желании таком. Ибо, внезапно увидев на землях своих рати бесчисленные, они ни о чем, кроме войны, помышлять не смогут.
– Дай припомню… Княжество Валахское в низовье Дуная по обе стороны от него лежит, с османами там гранича? А Молдавия по берегам реки Прут тянется, от впадения его в Дунай и до самого истока?
– Верно, княже, – кивнул архиепископ.
– Тогда, отче, отпиши им грамоты… Коли дружны они интересам моим, пусть через земли свои пропустят. От Молдавии мне нужны проводники и провиант на привалах, от Валахии – чтобы корабли мои на Дунай невозбранно пропускала, а османские, наоборот, топила. Ну, или хотя бы обратно в море заворачивала. Ратников просить не стану, но если дадут, не откажусь. Вот, пожалуй, и все. Коли на границе проводники не встретят, стало быть, от дружбы отказались. Буду считать за врагов.
– Ты просишь, чтобы им написал я? – удивился Симеон.
– Больше некому, отче. Мы ведь за православие сражаемся, за истинную веру, а не разбойничаем, ровно тати. Ты в землях русских ныне архиерей верховный. Кому, как не тебе, к их совести взывать и о целях наших сказывать? Выбери монахов разумных, лучше постарше возрастом, их с письмами и отправим. Верховому гонцу мои полки все равно не обогнать, посему поплывут на стругах. Под парусом, да с гребцами недели на две главные силы обгонят. И чина своего при том суетливостью не уронят.
– Я не верховный, – покачал головой новгородский пастырь и осенил себя крестным знамением, смиренно поцеловал нагрудный крест. – Волею Божией и патриарха вселенского блюстителем всея Руси митрополит Фотий поставлен.
– Чего-то затихарился он куда-то, целый год ни слуху ни духу… – почесал в затылке Егор. – На что нам такой «блюститель»?
– Я бы на его месте тоже «затихарился», – не смог сдержать улыбки отец Симеон. – Уж очень рьяно ты меня в пастыри всерусские продвигаешь. А место занято. Я так мыслю, все знают, что с людьми случается, коих надобно с места убрать.
– Да ладно, – рассмеялся Вожников. – Разве я кровожаден? Пусть живет.
– Я знаю, что ты добросердечен, сын мой. Но все равно бы не рисковал.
– И все-таки говорить от имени русского православия придется тебе, отче. Так ты напишешь послания к господарям?
– Готовь струги, сын мой. К вечеру я выберу достойных сего поручения посланцев.
– Отлично.
Князь Заозерский поднялся и на ходу выскочил из возка, громко хлопнув за собой дверцей. Немного пробежался по инерции, остановился, поднял глаза к небу:
– Уф-ф, ну и жара. Как тут люди живут?
– А татары вон в халатах ватных скачут. – Федька, не спускаясь с седла, подвел ему коня. – Я бы сварился.
– Я бы тоже… Подожди! – Егор свернул к прибрежному кустарнику, быстро разделся, продрался через ветки и с наслаждением бухнулся в прохладную воду… – Ой, как хорошо!
Он немного побарахтался, вылез на берег, начал было одеваться, но тут вдруг развернулся и снова скакнул в воду. Через минуту вернулся в мокрой насквозь рубахе, натянул шаровары, опоясался, рывком поднялся в седло:
– Теперь до вечера доживу. Поскакали княгиню нагонять. Небось извелась уже вся от любопытства…
За двенадцать дней идущие налегке рати проскакали вниз по Сейму и Десне до Днепра, поперек которого спустившиеся ранее корабельщики уже навели мост, увязав борт к борту три десятка крутобоких ладей и кинув через борта широкий жердяной настил. Дальше конница двинулась по суше на запад, а корабли, рассыпавшись по одному, пошли в разные стороны. Кто с добычей – вверх по течению, к Новгороду, кто с припасами – вниз, сражаться с суровыми днепровскими порогами. Через неделю по такому же мосту, но составленному из узких стремительных ушкуев, русско-татарские полки перемахнули Южный Буг. Еще шесть переходов – и войска спешились на берегу Днестра, аккурат напротив пугающе монументальной Хотинской крепости, с каменными стенами тридцатисаженной высоты.
Новгородские купцы сказывали, что твердыня поставлена здесь издревле не просто так, а для охраны удобного брода, но князь Заозерский разведывать дорогу не спешил, решив дать уставшим ратям небольшой отдых. Пусть повеселятся, прежде чем вторгнуться в чужие пределы. Вспомнив весенний поход, он послал Федьку со товарищи потребовать от горожан открыть в слободах для путников постоялые дворы и кабаки, угрожая в противном случае обидеться и осадить крепость. Хотинский воевода в ответ выслал переговорщиков с грамотой, потребовал от русского князя поклясться на кресте в том, что если незваных напоят и накормят, то те не станут воевать города и разорять окрестные земли. Егор сей забавный ультиматум подписал, поклялся в его исполнении перед походным иконостасом – и его полки получили и вино, и бани, и место для выпаса лошадей.
Правда, ворота крепости воевода так и не открыл. Видно, до конца не поверил.
Четвертого сентября, когда князь Заозерский уже намеревался отдать приказ о продолжении похода, на постоялый двор, где он остановился с супругой, явилась делегация из пятнадцати одетых в шубы бояр в высоких меховых шапках, с тяжелыми посохами, украшенными золотым и серебряным навершием. Они долго молились сперва у надвратной иконы, потом повторили молитвы во дворе, поклонившись по очереди на все четыре стороны. Времени как раз хватило, чтобы расхристанный Егор надел дорогую ферязь с золотым шитьем и яхонтовыми пуговицами, а княгиня облачилась в зеленое бархатное платье и высокий кокошник.
По обычаю Елена вынесла на крыльцо ковш с вином, поклонилась гостям:
– Доброго вам здравия, бояре. Вот, испейте с дороги. Чай, притомились.
– Благодарствую, княгиня, – с поклоном принял корец боярин в остроконечной каракулевой шапке и синей собольей шубе. Отпив немного, он передал ковшик соседу, отер седую бородку, подстриженную в острый клин, низко поклонился: – Хорошо глоток вина после тяжкого пути сделать, премного благодарен.
– Чем обязан вашему вниманию? – строго спросил Егор, заподозрив оскорбление в том, что гость не осушил корец целиком. Хотя сколько земель, столько и обычаев.
– Меня, боярина Иеремия, господарь молдавский Александр Добрый прислал с известием о том, что опоздал ты, князь, с помощью византийскому императору в войне супротив османского нашествия. Снята осада с Царьграда еще о прошлом лете, отступил султан Муса, устрашился гнева султана Мехмеда. Сим летом у них сеча новая была, однако же ничем не кончилась.
– А что, Царьград уже успели еще раз осадить? – удивился Вожников. – Не знал!
Посол лишь кивнул, тяжело дыша. Видать, в летнюю жару в шубе было несладко. Однако этикет обязывал. Егору в ферязи тоже приходилось изрядно попотеть.
– Сняли осаду, поставили, снова сняли, снова поставили… Это не прекратится, пока Царьград не падет, либо пока османов не убрать от Босфора, – сказал князь Заозерский. – Я предпочитаю второй вариант. А вы?
– Молдавское княжество понесло тяжелые потери в битве при Грюнвальде, и господарь не готов затевать новых походов, пока раненые бояре не смогут снова держать оружие.
– Чем дальше, тем больше я восхищаюсь тевтонами, – покачал головой Егор. – Иногда кажется, что в позапрошлом году они сразились с половиной мира. И хотя победить не смогли, однако здорово эту половину потрепали.
– Господарь Александр Добрый опасается, что поход на османов приведет к новой войне, к которой мы сейчас не готовы.
– Господарь Александр Добрый готов проливать кровь молдавских бояр ради безопасности османских земель? – удивленно вскинула брови княгиня Заозерская. – Он готов пожертвовать ради этого собой и своими подданными?
– Мой господин не ищет ссор с единоверцами… – опять начал туманно юлить посол, и Вожников резко его перебил:
– Я спрашивал вашего князя о том, желает он со мной дружить или воевать. Ответь прямо, боярин, что он выбрал: союз или войну?
– Господарь Александр будет искренне рад такому союзнику, но в настоящий момент…
– Значит, союз! – оборвал посла Егор. – Федька, отдай приказ по полкам: завтра на рассвете мы выступаем. Что-нибудь еще, боярин?
Боярин Иеремий помялся и, неожиданно повернувшись полубоком, указал на мужчину совершенно буденновского вида из своей свиты – щекастого, пышноусого, с голым подбородком:
– Боярин Арон укажет тебе путь. Мой правитель сожалеет, что не в его силах помочь тебе войском…
– Передай господарю Александру мою благодарность за помощь и пожелание доброго здоровья. Надеюсь, мы всегда так же легко сможем находить общий язык.
– Я передам, – пообещал посол.
Все выглядело вежливо и дружелюбно, хотя добрые слова и скрывали под собой откровенную враждебность. Молдавский князь явно не желал союза и не хотел пропускать чужую армию через свои земли. Но воевать ему хотелось еще меньше, и потому дальше дипломатического противостояния Александр не пошел. А проводника дал только для того, чтобы чужаки проскочили побыстрее, раз уж завернуть их от дверей не получилось. И конечно, чтобы не разоряли селений на своем пути – дешевле ненужным друзьям из своих припасов провизию выделить.
«Ничего, с севера и востока уже мои земли лежат, теперь еще и с юга будут, – подумал Егор. – Никуда ты от меня не денешься, все припомню…»
И он широко улыбнулся боярину Иеремию. Тот ответил еще более широкой улыбкой и низким поклоном. Тоже, наверное, что-нибудь подумал.
– Долгих лет тебе, князь Егорий Заозерский…

* * *

По-доброму, по-злому – но путь русско-татарской армии через Молдавию был открыт.
Один переход до реки Прут, еще пятнадцать – вниз по ней до Дуная, на котором, чуть ниже крепости Малый Галич, войска ждал мост, наведенный по палубам и бортам добравшихся сюда от Днепра многочисленных русских ладей. И не только мост – на восточном берегу раскинулся обширный лагерь с десятками палаток, сотнями костров, испускавших дразнящий аромат жареного мяса. И при этом – почти пустой. Прибывшие на ладьях ватажники и новгородские ополченцы места занимали в нем от силы треть.
С первыми сотнями Егор проехал мост, отвернул в сторону, привстал на стременах, с тревогой оглядывая окрестности. Коли хочешь жив остаться и армию сохранить, лучше лишний раз перестраховаться и не расслабляться даже в самой спокойной обстановке. Бесплатный сыр, известно, бывает только в мышеловке. А тут, почитай, целый город без пригляда стоит.
– Здрав будь, князь Заозерский, долгие тебе лета! – Со стороны лагеря примчался к нему незнакомый розовощекий молодой боярин в немецком дуплете и атласных шароварах, со шляпой на бритой голове и короткой взъерошенной бородкой вокруг лица – от уха и до уха. Осадив рядом тяжело дышащего скакуна, незнакомец низко поклонился, едва не вывалившись из седла: – Князь Мирча Старый угощением сим тебе челом бьет и прощения просит, что самолично гостя дорогого встретить не в силах!
– Что же, – с облегчением перевел дух Вожников. – Похоже, хотя бы здесь мне все-таки рады.
Через два часа главные из гостей: князь Егор с супругой, архиепископ Симеон, Гафур-мирза и Угрюм сидели возле княжеской палатки, предоставленной господарем Валахии, за дубовым столом господаря Валахии, угощались вином господаря Валахии и бужениной из его погребов и слушали Михаила – боярина господаря Валахии.
– У Баязида их было сорок тысяч! – округлив глаза, увлеченно рассказывал молодой воин. – Наш Мирча смог собрать всего восемь. Страна пришла в уныние, ожидая поражения, но князь оказался ловок и хитер! Он ушел в леса, он скрывался от османских ратей, но перекрывал дороги, не позволял ездить обозам, не пропускал к армии султана ни мяса, ни другой еды. Баязид гонялся за ним по всей Валахии, но Мирча был неуловим и неуязвим! А османы выли от голода так, что даже волкам становилось их жалко. И султан смирился, он признал поражение и ушел, оставив на княжестве своего наместника Влада. Но его мы скинули уже через три года.
– Какое же это поражение, если султан посадил своего ставленника? – удивился Гафур-мирза.
– Он посадил князя Влада с согласия бояр, бояре же его потом и выгнали, – выкрутился Михаил. – И потом, мы победили Баязида в битве при Ровине!
– Это как? – заинтересовался татарин, явно симпатизирующий османам.
– Мы бились насмерть! И султан ушел через болота.
– Оставив наместника?
– Но не оставив ни одного воина!
– Что хотел передать мне князь Мирча Старый? – остановил их перебранку Егор, пока мелкие подколки не переросли в большую ссору.
– Десять лет назад в нынешних османских землях была большая война, – прихлебнув вина, моментально переключился на новую тему боярин. – Началась она двадцать лет тому, когда Баязид напал на Болгарское царство, изрядно разорил его, после чего повернул на Грецию, завоевал Фессалию, часть Мореи, почти всю Боснию и Албанию, потом вернулся сюда, взял Никополь, Тырново, Видин, полностью захватив Болгарию. Христианские короли соединились, чтобы дать ему отпор, но султан перебил их всех у Никополя, после чего осадил Царьград.
– Зачем ты все это рассказываешь, боярин Михаил? – не поняла княгиня Елена.
– Завоевывая все эти земли, султан Баязид разрушил все местные крепости, многие из которых сжег дотла или разорил до основания. – Молодой боярин наколол ножом буженину. – Восстанавливать их было некому и некогда. Османская империя после смерти султана Баязида ослабла настолько, что Мирча Старый даже отвоевал обратно Добруджу, все княжество  отсюда и до Констанцы. Он бы смог присоединить всю Болгарию, но две крепости по эту сторону от Босфора все же остались. Это Варна, которую Баязид укрепил еще до начала войны, и Эдирна, тоже старая крепость, которую султан Муса ныне избрал своей столицей. Захвати две эти крепости – и все владения от Черного моря до Средиземного твои! По всей остальной стране у османов есть только сборщики податей и небольшие отряды, что следят за порядком. Сопротивляться некому.
– А что князь Мирча? – поинтересовался Егор.
– У Валахии слишком мало сил, чтобы захватывать крепости или биться против султана Мусы в чистом поле, – ответил боярин Михаил. – К тому же победителю придется потом сражаться против султана Мехмеда. Тот не откажется от отцовских владений просто так. Однако Мирча Старый предпочтет иметь рядом дружелюбного православного правителя, а не жестокого сарацина, ради того он согласен на тесный союз и окажет любую помощь, что ему по силам.
– Неужели всего две крепости? – усомнился князь Заозерский.
– Я буду вашим проводником. Коли обманул, можете отрубить мне голову!
– От господаря Мирчи Старого не попрошу ничего, кроме провизии, – сказал Егор. – Остальное у меня имеется. Два дня отдыха. Затем выступаем к Варне.

* * *

Крепость Варна, увы, была просто крепостью. Неправильной формы пятиугольник из каменных стен высотой в десять саженей на самом берегу реки, в обширной долине между низкими пологими горами. Двое ворот, пять башен и один ров. Никаких ремесленных слободок вокруг, никаких постоялых дворов или даже маленьких кабаков. Все лаконично и профессионально. И для Егора Вожникова ее взятие тоже стало всего лишь очередной технической задачей. Пороху у него набралось в достатке, снарядов тоже был избыток. Так отчего не поэкспериментировать?
Пушками Варна, к счастью, еще не обзавелась, луки же дальше, чем на тысячу шагов, стрелять не способны. Вот на этом расстоянии князь и вкопал ровным рядком двадцать сверленых стволов малого калибра и усилил батарею всего лишь двумя мощными пушками. Тщательно нацелился под основание второй от моря каменной башни, отошел на сотню шагов вправо – туда, где не будет порохового дыма. Оттуда и скомандовал ватажникам:
– Заряжай, други! Пали по готовности!
Вскоре долина заполнилась грохотом частой пушечной пальбы. Оперенные железные «сардельки» лупили по граниту башни так, что отлетающие в стороны осколки были видны даже князю с его места. Каждое попадание – словно удар молотом с размаху, только в двадцать раз сильнее.
Позиция батареи быстро стала невидима, полностью скрывшись в едком дыму, но пушкарям не требовалось целиться. Они просто заряжали, стреляли, банили и снова заряжали. Поскольку отмерить все заряды в точности одинаковыми было невозможно, да и «сардельки» заметно разнились весом, дважды в одно место снаряды не попадали, лупили каждый раз то чуть выше, то ниже, то правее, то левее, неизменно выбивая все новые и новые лунки, каждая с человеческую голову размером. И так – час за часом, быстро проковыряв в кладке широкую канаву.
– Федька, – подозвал своего верного помощника Егор. – Иди к московитам, скажи, чтобы готовились. Им доверяю первыми в крепость войти. Но предупреди накрепко, чтобы, пока свиста не услышат, атаки не начинали.
Через час по кладке сверху донизу пошли трещины, во многих местах пробоины от снарядов стали сквозными, и попадающие в них «сардельки» крошили уже не внешнюю, а заднюю стену башни. Пешие московские сотни, одетые в железо, уже собрались неподалеку возле рва, прикрываясь щитами от сыплющихся со стены стрел, словно от обычного дождя.
– Еще раз сходи, насчет свиста предупреди, – хлопнул Федьку по плечу князь. – Боюсь, под выстрел сгоряча попадут.
И тут башня, издав оглушительный щелчок, стала медленно валиться вперед.
– Кончай палить! – завопил во все горло Егор, надеясь, что оглохшие от грохота пушкари его все-таки услышат. – Молитвенные снаряды готовь!!!
Рассыпаясь на отдельные блоки, башня величественно рухнула в ров, засыпав его больше чем наполовину и превратившись в неплохую дамбу – как князь Заозерский и рассчитывал. Москвичи с грозными криками выхватили сабли, но вперед пока не шли. Вот что значит бояре! Дисциплина. Приказано ждать – и ждут, как бы кинуться вперед ни хотелось.
Пыль на месте падения начала потихоньку оседать, развеиваться, и стало видно, что за обвалившимся укреплением османы успели соорудить завал из подручных материалов: возков, бревен, плотно набитых мешков, бочек и прочего хлама. Баррикада ощетинилась копьями: защитники крепости готовились дать штурмующим отпор.
– Моли-ись! – крикнул Вожников.
Несколько мгновений, и из клубов дыма послышалось ответное:
– Моли-и-ись!!!
Дважды жахнули выстрелы – дважды отозвались эхом разрывы, раскидывающие приготовленные завалы вместе с людьми.
Егор засунул пальцы в рот и залихватски просвистел приказ к атаке.
Московские полки дружно ринулись вперед, сотня за сотней исчезли в проломе, защищать который теперь оказалось некому. Разумеется, где-то там, внутри, еще найдутся храбрые воины, готовые сразиться во славу султана или из ненависти к христианам; возможно, отдельные дома или башни попытаются оказать сопротивление, но участь всей крепости теперь была однозначно решена.
– Да смилуются Небеса над твоими врагами, князь Егорий Заозерский, – в изумлении пробормотал боярин Михаил, подойдя ближе к союзнику своего господаря. – Всего один день!
– Повезло, – задумчиво почесал в затылке Вожников. – Сам удивляюсь. Пошли посмотрим?
В сопровождении Федьки и еще нескольких ватажников князь и валахский боярин перебрались через полузасыпанный ров на руины башни. Егор огляделся по сторонам и в изумлении присвистнул:
– Вот это халтура! Теперь понятно, отчего так быстро все грохнулось.
Как оказалось, гранитными блоками османы обложили башни и стены только снаружи. Изнутри крепость была выстроена из ракушечника. После того как гранит потрескался и выкрошился, снаряды стали протыкать стены насквозь, словно деревянные. Стены же, пусть и двухсаженной ширины, снаружи имели гранитную кладку где-то с локоть толщиной, изнутри – чуть толще кладку из ракушечника. А между этими стенками был насыпан бутовый камень пополам с землей.
– Строителям руки повыдергивать надо, – посоветовал Вожников. – Похоже, они во всех веках одинаковы.
– Почему повыдергивать? – удивился боярин. – У нас испокон веков так строят. Никогда ничего не обваливалось.
– Правда? – Егор злорадно ухмыльнулся. – Тогда я жду не дождусь встречи с городом Эдирне.
Крепость была зачищена за два дня, и князь Заозерский, оставив в ней новый гарнизон из литовцев, двинулся вперед вдоль побережья – чтобы не уходить далеко от ладей с припасами. Выглядела местность весьма уныло: почти все дома разрушены, поля паханы одно через пять, деревни пусты. Хотя, конечно, жители могли и просто попрятаться от очередной армии с глаз подальше. Терять им было нечего: жилища уничтожены, а собранный урожай наверняка хорошенько припрятан. Однако запустение на полях наглядно доказывало, что слухи о резне христианского населения османами пустым звуком не были.
Через три дня пути петляющая меж холмов дорога вывела походную колонну в широкую долину Бургас, разлапистой десятиверстной пятерней пролегшую от моря в глубину континента и продавившую среди окрестных гор множество долинок поменьше. От каждой из долинок к бухте текла речушка, в нескольких местах виднелись небольшие озера.
Но главным были, конечно же, не озера и мелкие, по колено, речки. Самым важным открытием для русско-татарской рати стал обширный военный лагерь, что раскинулся в западной стороне долины.
– Долину Айтос султан Муса перекрыл, – с ходу определил боярин Михаил. – Дорога на Эдирне по ней пролегает. Иначе не пройти, горы.
– А я так думаю, он шел на помощь Варне, да только не успел, – сказал Егор. – Хотя, конечно, какая разница? Федька, скачи вдоль колонны. Сегодня отдыхаем, завтра двигаемся дальше.

* * *

Что больше всего понравилось князю Заозерскому в долине Бургас, так это ее холмистость. Равниной здешняя местность была только по сравнению с окружающими горами. А так на ней тут и там вздымались пологие возвышенности высотой в десять-пятнадцать саженей. Один из таких пригорков и облюбовал для своей ставки султан Муса. Там, на удалении трех верст, у османского повелителя стоял просторный полотняный шатер, украшенный во многих местах на крыше и стенах яркими цветными полотнищами. Возле входного полога развевалось на ветру несколько бунчуков, охраняемых воинами в сверкающих золоченых доспехах. Сам султан восседал в кресле, за накрытым столом, собираясь наблюдать за битвой во время трапезы.
Каков был собой его враг, Егор на таком расстоянии рассмотреть, увы, не смог.
Перед холмом, в трех сотнях саженей, стояли два полка. Один – пехоты, другой – конницы. В каждом никак не менее пяти тысяч бойцов. Видимо, вторая линия, резерв. Еще в нескольких сотнях саженей растянулись в широкую и толстую линию основные силы: в центре примерно десять тысяч пехотинцев, из-за поднятых копий и цветастых одежд похожих издалека на одну громадную пушистую гусеницу. Справа и слева копейщиков прикрывали отряды конницы примерно по пять тысяч в каждом.
А охраняла вся эта могучая рать безымянный узенький ручеек, текущий от близких гор в мелководное Атанасовское озеро.
В одном перестреле от врага, в пятистах саженях, замерли русские полки: со стороны озера пятнадцать тысяч всадников кованой рати – москвичи и литовцы, во исполнение данной присяги примкнувшие к полкам в походе. Со стороны гор – примерно шесть тысяч ватажников и ополченцев, продолжающих честно нести тяготы священного похода в защиту православия. За пехотинцами, как и в прошлый раз, Егор поставил десятитысячную татарскую конницу – всех, кто уцелел после прошлой сечи и не повернул домой вслед за царицей.
Сам князь, как обычно, колдовал возле пушек, в этот раз установленных на холме: вымерял углы возвышения, размечал клинышки для разных дистанций, наводил стволы в нужном направлении, тщательно закрепляя, подпирая казенники тяжелыми валунами… Не сам, конечно – с помощью полутора сотен набравшихся опыта ватажников.
– Мы когда-нибудь начнем или нет? – потеряв терпение, поторопил Вожникова Гафур-мирза, который дожидался приказов возле князя Заозерского. – Уже второй час попусту на солнце жаримся. Султан сам вперед не пойдет, ждать будет. Это нам вперед надобно, а не ему. Да и неудобно пешцами атаковать, строй рассыплется.
– На войне проигрывает тот, кто отдает инициативу противнику, – нравоучительно ответил Егор. – Мне же спешить нельзя, снаряды наперечет. Должен попасть с первой попытки.
У князя имелись в избытке и порох, и взрывные заряды, и оперенные «сардельки». Плохо было только с поддонами – их Кривобок с самого начала прислал маловато, и после сражения под Путивлем пакетов со стрелами оставалось всего на два залпа. А Вожников очень на них рассчитывал.
– А они до ручья-то добьют? – выразил сомнение и боярин Михаил, снисходительно попинав стволы ногой. – Это же даже не арбалеты!
– Давай проверим, – наконец-то закончил приготовления Вожников и быстрым шагом перебежал на соседний взгорок. Вскинул руку: – Ну, с Богом… Пали!
Крупнокалиберные пушки жахнули дружным залпом, выплюнув первые полтысячи стрел.
– Эх, сейчас бы бинокль, – прикрыл глаза от яркого солнца Егор.
– Ну что? Куда-нибудь попали? – в нетерпении спросил боярин Михаил.
– Промазали… – с сожалением выдохнул Гафур-мирза.
Слишком завороженные многотысячными массами войск, они не обратили внимания, что далеко-далеко на взгорке возле шатра упали бунчуки вместе с держащими их телохранителями, султан Муса обмяк в кресле, а его слуги, придворные и ближние воины распластались возле стола.
– Вторая засечка!!! – крикнул Егор пушкарям. – Опускаем прицел! Не спешите, бить только залпом.
Вожников выждал, давая ватажникам время перезарядить пушки, и резко приказал:
– Пали!!!
Упруго ударила по ушам воздушная волна, и спустя несколько мгновений в дальних османских полках второй линии пролегли широкие просеки. Не понимая, откуда на них обрушилась смерть, пехотинцы и всадники зашевелились, потеряли строй. Егор выждал, пока они хорошенько перемешаются, и крикнул:
– Малыми стволами пали по готовности!
Снова, пусть и чуть тише, заговорили пушки. Одиночные снаряды не наносили многотысячным полкам такого же страшного ущерба, как пакеты из стрел, но ни доспехи, ни тела их тоже не останавливали, и каждое попадание прорезало смертоносную линию от края и до края человеческой толпы. Столь безжалостное истребление сломало дух османских воинов, и те побежали прочь, желая только одного: оказаться в безопасном месте. Останавливать беглецов было некому, и резервные полки султана Мусы, потеряв несколько тысяч воинов, вскоре скрылись за холмом со ставкой.
– Кончай стрелять!!! – крикнул князь Заозерский. – Правь все клинья на третью засечку!
Над полем битвы повисла зловещая тишина. Как ни странно, но передовая линия османской армии, не потерявшая до сих пор ни единого человека, пока что даже не подозревала о происходящем за ее спиной кошмаре. Разве только из задних рядов кто-то оглянулся на странный шум, но и эти бойцы еще не успели впасть в панику, лишь проявили некоторое беспокойство. Однако враг стоит на месте и сражение вроде пока и не началось. Чего бояться?
Егор Вожников никогда не сомневался в стойкости воинов, защищающих свою Родину. Для них неважно, жив их командир или нет, есть ли поблизости союзники, или они остались в одиночестве. Защитники отчизны будут драться до конца даже в одиночку. Он верил в храбрость воюющих за добычу ушкуйников. Для них тоже есть смысл рисковать, даже потеряв друзей и начальство. Но османские воины находились на чужой земле, жертвовали собой за пустую дорогу и служили не чести, не идее, а просто султану Мусе. Если Мусы больше нет – что за смысл для них умирать или просто сражаться?
«Посмотрим, сколько выдержат под обстрелом люди, потерявшие своих командиров», – подумал Вожников и скомандовал:
– С третьей засечки – пали по готовности!
Пушки загрохотали, расчерчивая смертью самый правый полк султанской конницы, стоявший у горных склонов. Вскоре всадники забеспокоились, закрутились, нарушая строй. Потом начали пятиться, уходя с опасного места. Никто им ничего не приказывал, никто не пытался остановить, и обычное поначалу отступление стремительно превратилось в беспорядочное бегство.
– Кончай стрелять! Четвертую засечку готовь! Гафур-мирза, – повернулся к татарину Егор, – я не хочу громить эти османские полки еще раз! Сделай так, чтобы никто из беглецов не смог добраться до Эдирне!
– Слушаю, княже!
Степняк, повеселев, добежал до лошади, удерживаемой под уздцы сразу двумя слугами, поднялся в седло.
Вскоре залихватский посвист заставил новгородское ополчение сомкнуться, и татарская конница, промчавшись через открытые проходы, вынеслась вперед.
Османская пехота, готовясь отразить натиск, опустила копья и подняла щиты, но Гафур-мирза своих воинов на смерть, конечно же, не повел, пронесшись мимо османов через открывшийся вдоль гор проход.
Егор представил себе, что должны чувствовать пехотинцы, наблюдающие, как многотысячные полки врагов уходят им за спину, и невольно поежился. А потом снова вскинул руку:
– С четвертой засечки… Пали по готовности!
Теперь часто жахающие стволы начали разить центральный полк султана и стоявшую над берегом конницу. Близкая смерть товарищей, отсутствие приказов и осознание того, что многие тысячи врагов замыкают окружение где-то позади, сломали дисциплину уже после первой же перезарядки. Пехотинцы начали пятиться, конница на рысях отвернула в тыл.
– Федька, – подозвал юного боярина князь. – Беги к горнистам. Пусть трубят для кованой рати атаку.
Услышав долгожданный приказ, московские и литовские полки дружно опустили рогатины и пустили застоявшихся скакунов в рысь, разгоняя для сплоченного смертоносного удара. Но пришелся этот удар уже не в плотный копейный строй, а в рыхлую толпу драпающих в ужасе людей, и без того бросающих оружие и щиты…
– Боярин Михаил, – окликнул оцепеневшего валаха Егор, – сколько нам еще отсюда до султанской столицы?
– Триста верст, – сглотнув, ответил паренек.
– Прекрасно, – кивнул Вожников. – Так далеко османы не добегут. Или под саблями полягут, или по кустам попрячутся. А мы через десять дней будем там.

* * *

Эдирне стоял в просторной долине сразу на выходе из ущелья Тунджа и был удивительно похож на крепость Варна, только увеличенную в двадцать раз. Те же башни, те же стены, тот же ров. Несмотря на полуторакилометровую длину укреплений и три десятка башен, пушек в городе также не имелось ни одной.
Князь Заозерский выстроил батарею там, где ров показался ему помельче и поуже. Пушки с расстояния в триста саженей открыли частую стрельбу, разбивая гранитное основание сразу трех башен. Жечь порох пришлось полных два дня, истратив большую часть из оставшихся снарядов, но зато, когда укрепления посыпались, у горожан просто не нашлось сил, чтобы оборонить сразу все проломы.
Через четыре дня, когда воины отвели наконец дух в покоренном османском городе, Егор отдал приказ готовиться к последнему переходу и призвал к себе Гафур-мирзу.
– Наш поход закончен, друг мой, – сказал он татарину. – И я прошу тебя принять награду. Хочу отдать тебе в кормление все земли на запад отсюда. Албанию, Грецию, деспотат Морею и Македонию, родину знаменитого полководца Александра Великого. Думаю, эта земля по совести должна принадлежать именно такому честному и храброму воину, как ты. Уделы для служивого люда раздели по жребию между своими и литовскими воинами. Восточную часть бывшей Османии отдам москвичам. Ныне эти места заметно обезлюдели, однако они весьма плодородны. Вона, сколько воинов у Мусы прокормили. Теперь же, когда сюда пришел вечный мир, в десять раз больше дохода приносить смогут. Ты только к советам литовских подданных своих прислушивайся. Они в возделывании земли более умелы будут.
– Ты удивляешь меня, княже. Ты вел своих людей в поход во имя православия, освободил от завоевателей исконно православные земли и теперь хочешь отдать половину захваченного мне, мусульманину?
– Это говорит человек, родившийся и выросший в самой большой и богатой Сарайской епархии? – вскинул брови князь.
– Но… – начал было Гафур-мирза и запнулся, осмысливая услышанное.
– Я хорошо помню прошлое, мой храбрый друг, – положил руку ему на плечо Егор Вожников. – И я знаю, что самый стремительный рост православия, его расцвет на русской и татарской земле совпал со временем величия татарской Великой Орды. Поэтому именно тебе, татарину и мусульманину, я поручаю позаботиться о процветании христианства в доверенном тебе уделе. Ты честен и справедлив, ты сможешь это сделать, не перегнув палку и не наломав дров.
– Ты мудр и дальновиден, княже, – после небольшой заминки сказал Гафур-мирза. – Служить такому правителю честь для воина. Можешь быть уверен, я оправдаю твое доверие и буду тебе столь же преданным слугой, каким остаюсь нашей царевне мудрой Айгиль. – Он с силой ударил себя кулаком в грудь, поклонился и побежал к лагерю татарской конницы.
Егор не хотел вести татарские тысячи к главной православной столице. У мусульман есть Мекка, а горожан явно не обрадует сарацинская конница на родных улицах. От Эдирне к Царьграду путь продолжили только православные воины, в воодушевлении своем прошедшие двести с небольшим верст не за десять, а всего лишь за семь переходов.

* * *

Константинополь, Византия, Царьград… Последнее название города нравилось Егору больше всего. А еще больше нравилось то, что теперь он уже никогда не станет именоваться Стамбулом. Царьград! Многовековая мечта всех славянских правителей, символ могущества, богатства, христианства, главный герой множества сказаний.
Укрепления города открылись русским ратям еще издалека. Двойные каменные стены – передние высотой около четырех саженей и десяти-одиннадцати задние; могучие квадратные башни через каждую сотню шагов, ров тридцати шагов в ширину. И вся эта неприступная монументальная мощь уходила вправо и влево куда-то в бесконечность, измеряемая не саженями, а многими верстами!
Даже Егору, повидавшему в своей жизни немало городов-миллионников, стало не по себе от осознания размеров Царьграда. А уж его воины, которые двадцати-тридцатитысячные поселения уже почитали за города-гиганты, и вовсе притихли, подавленные увиденным величием.
– Стены-то потрепанные! – громко сказал князь Заозерский, чтобы хоть немного их приободрить. – Сразу видно, что долгую осаду выдержали, а ремонтировать теперь не на что. И стражники вон через две башни на третьей. Видать, вовсе войск у императора не осталось. Думаю, дня за четыре без труда раздолбим в любом месте.
– Мы же сюда не воевать приехали, сын мой? – забеспокоился от таких речей архиепископ новгородский, тоже созерцавший открывшуюся впереди священную твердыню.
– Нет, отче. Ведь мы принесли сюда мир и свободу от иноземного ига, а не кровь и разорение. Прошу тебя, отец Симеон, ступай к воротам и сообщи, что люди русские, завершая свой поход, затеянный во имя спасения православия, и освободив от латинской деспотии многие сотни городов на своем пути и несколько стран, желают войти в Золотые ворота и проследовать к храму Святой Софии. Ибо тот поход, который совершен нами, закончиться может только на ступенях главного христианского храма, и нигде более.
– Хорошо, сын мой, – степенно кивнул архиепископ. – Я передам твои слова.
– Пушки пока не снимайте! – так же громко распорядился князь Заозерский. – В этом городе, я полагаю, ворота перед нами откроются и без них.
Архиепископ вел переговоры около часа, быстрым шагом вернулся назад и провозгласил:
– Готовьтесь к крестному ходу, братья мои во Христе! Сердце православия ждет нас и молится за наше мужество. Князь Егорий, спешивайся немедля! Тебе, как достойнейшему из достойных, доверим мы нести священный крест Иерусалимский из храма Новгородского в храм Царьградский!
Егор послушно спешился, пока еще не очень понимая, что именно происходит. Однако очень скоро монах из свиты архиепископа вручил ему большущее деревянное распятие на длинном копейном ратовище. Другие священники торопливо занимались переоблачением, разжигали лампады, требовали от ратников отвести лошадей назад, в самый конец походной колонны.
– Кайся, сын мой! – потребовал Симеон, подойдя к князю.
– Грешен, чего уж там, – признался Вожников.
– Именем Господа нашего Иисуса отпускаю тебе грехи твои, чадо. Войди в сей город чистый душой и разумом, – осенил его знамением архиепископ. – Ты идешь первым, я за тобой. Ну, с Богом!
Егор вздохнул, перекрестился, поднял большой крест и медленно зашагал по дороге в сторону Константинополя. За его спиной послышалось заунывное песнопение – священники молились. Впереди же медленно опускались пролеты широкого подъемного моста. Они коснулись земли в тот миг, когда князю Заозерскому оставалось сделать до рва всего лишь три коротких шага. А когда Вожников ступил на доски настила, перед ним так же медленно стали отворяться окованные бронзой величественные Золотые ворота.
Это был первый город, который Егор брал столь оригинальным способом.

Любовница

Величественный снаружи, изнутри Царьград произвел на Егора самое гнетущее впечатление. Развалины, развалины, развалины. Развалины Большого дворца, разрушенного крестоносцами двести лет назад, да так и не восстановленного, развалины дворца Дафна с той же судьбой, развалины дворца Труфно, развалины ипподрома, разграбленного во время полувековой католической оккупации и заброшенного, развалины храма Богоматери Фаросской с той же судьбой. Дома без крыш и окон, зарастающие травой улицы, пасущиеся на площадях козы… Через несколько часов прогулки Егор понял, что же напоминает ему этот город. Больше всего Константинополь походил на заброшенный завод, о былом величии которого напоминают мощные стены, балки козловых кранов, фундаменты прокатных станов, но ныне на огороженном стенами пространстве бродили лишь редкие сторожа и бегали одичавшие кошки.
Сказочный Царьград как был, так и остался городом из мечты. В реальности от него сохранились только непостижимо громадный храм Святой Софии и несколько особо везучих строений с остатками былой роскоши, непригодными к вывозу: белокаменными колоннадами, мраморными лестницами, мозаиками, росписями, наборными полами из разноцветного камня.
Наваждение спало, и в Сигму – одно из зданий Большого дворца – Егор вошел уже суровый и задумчивый, колеблясь, что проще: попытаться вдохнуть жизнь в эти руины или плюнуть на них и перенести резиденцию вселенского патриарха на север, в победоносный Великий Новгород?
Отведенные князю просторные покои стали очередной каплей, упавшей на его израненную разочарованием душу. Когда-то это был зал для приемов, в центре которого стоял посеребренный бронзовый фонтан «Чаша Триконха». Чаша фонтана, наполненная орехами и миндалем, поливалась струями из вина и меда. По краям двора было еще два мраморных фонтана в виде львов, а в центре возвышался один из императорских золотых тронов, украшенный драгоценными камнями.
Теперь в центре гулкого пустого помещения сидящий на корточках Федька деловито разделывал барашка, сбрасывая куски мяса в деревянную миску, в то время как Елена, сидя на возвышении для трона в складном походном кресле, любовалась росписью потолка, по которому неслись по кругу стремительные римские колесницы.
– Чем это ты занимаешься, боярин?
– Угощение от византийского императора! – радостно сообщил паренек.
– Не понял? – склонил голову набок Егор.
– Ну, порадовать он нас решил. Желает, чтобы гостили в довольстве и сытости. Вина кувшин прислал и вот, барашка, – пояснил Федька. – Я по твоему способу сделать хочу. Кусочками порезать, потомить маненько с пряностями, а опосля на вертелах над углями зажарить.
– Знаешь что… – погладил подбородок Вожников. – Давай-ка нож сюда да беги пастыря нашего поищи, Симеона. Шепни, разговор к нему важный имеется. Пусть сюда подойдет. Я тут просторно обосновался, лишних ушей не будет.
– Хорошо, атаман. – Паренек с готовностью поднялся, передал оружие Вожникову и убежал.
Егор же, подняв миску, перешел ближе к супруге, уселся боком на ступени и продолжил разделывать влажную и местами окровавленную тушку на небольшие куски.
– Чего ты хочешь от Симеона, милый? – поинтересовалась со своей императорской высоты княгиня.
– Обидно, – ответил Вожников. – Константинополь взяли, сердце веры православной, а ни радости, ни прибытка никакого не получили. И вообще, не нравится мне здесь. И греки все эти напыщенные не нравятся. Голытьба голытьбой, а ведут себя так, словно это они – власть, а мы – варвары. Вот я и думаю: а не сковырнуть ли нам как-нибудь здешнего Патриарха Вселенского? Коли Симеона на его место посадить – вот это будет и по уму, и по справедливости. Ты не знаешь, как у них тут власть меняется?
– Иерархи вместо покойного нового меж собой выбирают.
– Предлагаешь шлепнуть?
– Типун тебе на язык! – замахала на него руками Елена.
– Ой, – вздрогнул Егор. – Ты мне чем-то в левый глаз попала. Посмотри, а то у меня руки грязные.
– Сейчас. – Княгиня, подобрав юбку, спустилась к мужу, повернула его лицо к свету, оттянула веко. – Нет, не видно ничего.
– А-а-а, черт… Щиплет. На, подержи нож. Схожу руки помою, сам достану.
Егор поднялся, но не успел сделать и двух шагов, как вышедшая из покоев княгини Немка вдруг истошно заорала, схватилась за голову и кинулась куда-то в глубину дома.
– Чего это с ней? – не понял Вожников.
– А кто ее знает? – пожала плечами Елена. – Разговаривать-то не умеет, не спросишь. Она вообще странно себя ведет порою… Жалко, дворня остальная сгинула, не то давно бы отослала.
– Да и фиг с ней, – отмахнулся Егор. – Давай лучше о патриархе подумаем. Завтра греки какой-то выход торжественный к людям обещают, речи патриаршие и прочий шурум-бурум. Вот бы вече попытаться по такому случаю сотворить и переизбрать здешнего старикашку.
– Милый… – усмехнулась княгиня. – Даже в Новгороде никакое вече никогда епископа переизбрать не могло. А уж здесь, да еще и патриарха… Забудь. Пока он жив, будет править.

* * *

Безумие… Мир безумия! Безумия, безмолвия, холода и смерти! Мир ракшасов и асуров, пожирателей крови, трупов и душ! За что? Что за страшные грехи сотворила она в прошлом воплощении, чтобы получить такую непереносимую кару? Жить среди браминок, которые скверны хуже неприкасаемых, кланяться шудрам, живущим по обычаям кшатриев, спящим с браминками и позорящим себя несмываемой грязью! За что, великий Варуна? За что, милостивый Авалокитешвара? Она вдова, она рабыня, она нема и не одета. Так неужели она не искупила грехов своей прошлой жизни?!
«Карма! – внезапно вспомнила Манджуша. – Они делились с ней кармой!»
Девушка в бессильном отчаянии застучала головой о стену: она делила пищу с хозяевами, надеясь обрести карму браминки, а оказалась изгажена кармой неприкасаемых! Теперь ей никогда не вырваться из этого безумия, никогда не разомкнуть круг низких перерождений, никогда снова не стать человеком!
Тоска, бессилие, невозможность что-либо изменить загнали ее в темный угол за лестницей, где Манджуша умывалась слезами, билась головой о камни и мечтала о смерти. Мечтала – и боялась. Ведь не пройдя испытаний каждого воплощения до конца, будешь возвращаться в них снова и снова, а она не хотела попадать в это царство демонов еще раз.
Ночь была долгой и тяжелой для ее разума, но солнечные утренние лучи просветлили и рассудок несчастной невольницы. Манджуша вдруг осознала, что в безумном мире она и сама может жить по законам безумия. Среди ракшасов, позволяющих неприкасаемым быть браминами, ремесленникам – спать с правительницами, а мясо поедать всем и каждому, она ничем не отличается от прочих несчастных. Если низкорожденный шудра взял себе любовницей браминку, то почему ей, рабыне, нельзя поступить точно так же? Нужно только найти. Выбрать среди демонов знатного и богатого полубога и взять его себе. Сцапать и забрать. Забрать и сцапать.
Манджуша зашевелилась и вылезла из своего темного холодного угла. У нее появилась цель. Теперь она знала, что делать. Ей нужно найти брамина. Самого знатного брамина самого безумного мира – и сцапать как можно крепче.
Большой и холодный дом ее неприкасаемых браминов стоял совсем неподалеку от громадного храма, возле которого шумела изрядная толпа. Девушка повернула туда, посмотрела на ближайших мужчин, но эти демоны ей не понравились. Слишком жалкие. Слуги ее госпожи и то краше и солиднее. Манджуша стала протискиваться вперед, глядя по сторонам, выбирая и прицениваясь. Не то, не то, все не то!
И тут взгляд ее упал на большого упитанного ракшаса, одежда которого сверкала золотом сверху донизу, в руках был посох с золотым навершием в виде креста, а шапка вся светилась от множества самоцветов. Таких она еще не видела. И если среди демонов есть свои брамины, то именно такими они и должны быть.
Решительно растолкав кланяющихся и обмахивающих себя людишек, Манджуша вырвалась вперед, пробежала несколько шагов по расстеленным коврам, бросилась главному ракшасу на шею, крепко-накрепко его расцеловала – и в губы, и в щеки, – шепнула на ухо: «Я рабыня, я тебя беру», – и прильнула к груди избранника, цепко обняв его за шею.

* * *

Над площадью перед храмом Святой Софии повисла ошарашенная тишина.
Первой сообразила, в чем дело, княгиня Елена и громко закричала:
– У патриарха любовница! Прелюбодей! Позор! Любовницу на молебен взя-ал!!! – Она с силой пихнула мужа локтем в бок.
Егор спохватился, вышел вперед и осуждающе вытянул руку:
– Позор! Прелюбодей! Позор!
Греки в ответ на подобное обвинение промолчали, но вот ватажники, для которых слово атамана значило куда больше, чем даже глас Небес, и добравшаяся сюда издалека новгородская вольница возмутились, заулюлюкали:
– Позор! Блуд! Воровство! Долой!
И было этих уставших от долгого похода, суровых вооруженных мужчин куда как больше редкой храмовой стражи.
– Как же так, отче? – искренне удивился архиепископ Симеон. – Разве же так можно? Разве по-христиански?
– Не нужен нам такой патриарх! Позор! – нарастал возмущенный рев.
Егор решительно подступил к Вселенскому Патриарху, вырвал из его рук посох, отбросил, сбил с головы грека митру и плюнул ему под ноги. Вцепился Немке в волосы, чтобы не сопротивлялась, оторвал от старика, протащил к толпе, ткнул в руки Федьке, злым шепотом скомандовал:
– Быстро тащи эту дуру в дом! Запихни куда подальше. Так заныкай, чтобы никто не углядел.
– Долой! Долой! – ревела ощутившая свою привычную силу новгородская вольница. – Не люб!!! Уходи!!!

* * *

Федька нашел Угрюма на удивление быстро – ватажник явился на зов атамана уже через полчаса после того, как Егор послал за сотником. За минувший год мужик изменился, остепенился. Волосы его теперь были коротко пострижены и расчесаны. Хотя, скорее, сбриты пару месяцев тому и отросли. Борода расчесана и тоже острижена ровной прямоугольной лопатой. На шее поблескивала солидная золотая цепь, на пальцах появились перстни. Сверкающие юфтевые сапоги, суконные штаны, атласная косоворотка, мягкая войлочная тюбетейка. То ли трезвая жизнь так на гуляке сказалась, то ли долгое общение с солидными мужиками, выбравшими себе и своим потомкам знатную боярскую жизнь.
– Ну что, Угрюм, много у тебя в сотнях людей осталось? – поинтересовался Вожников.
– Сам знаешь, растерялись, – развел руками ватажник. – Кто в Литве на землю осел, кто в Польше закрепился, последние в Крым отвернули, как царица охотников позвала. Ныне при тебе токмо я да сабля моя остались. Сказывай, чего звал? Бо скучаю я. Выпить нельзя и не с кем, а делать нечего.
– Из ватажников моих даже те уделы попросили, кто зимой минувшей о сем и не помышлял. – Егор прошелся по гулкому залу Сигмы. – Понравилась, однако, им мысль о родовитости и сытости постоянной. А ты не хочешь?
– Сказывал же, атаман, я человек вольный, мне такой хомут ни к чему, – покачал головой Угрюм. – Али уговаривать станешь?
– Не стану. Наоборот. Раз желаешь и дальше ушкуйничать, дело тебе важное поручу. У меня с порохом вроде пока порядок, с ним еще и купцы здешние подсобить обещались, а вот со снарядами уже не очень. Нужно срочно запасы пополнять. Их, так получается, нигде не купишь. Кроме Кривобока, никто изготавливать не умеет.
– Нужно на Воже смотаться и припасы привезти? – сообразил Угрюм. – Раз надо, значит, сделаем.
– Это еще не все… – понизил голос Егор. – Ты ведь видел весь этот скандал, из-за которого нового патриарха иереи избирать собираются? Нехорошо получится, коли греки узнают, что девица эта, которую за любовницу сочли, в служанках у княгини ходит. Как бы не подумали, что мы это все специально учинили.
– М-м? – Угрюм красноречиво провел большим пальцем себе по горлу.
– А вдруг тело найдут? Вдруг опознают? Опять же, в работе над пушками новыми девка неплохо помогла и еще может пригодиться… – Егор прошелся перед ватажником. – Давай сделаем иначе. Она ныне у Федьки в кладовке с припасами под замком сидит. Вы ее в ковер закатайте, на ладью отнесите. Отвезешь на Воже, пусть там живет. И на глаза уж точно никому постороннему не попадется, и от тягот походных отдохнет. Она себе свободу и безделье честно заслужила. Специально такое не придумаешь, что она учудить исхитрилась. В общем, держи ее все время при себе, чтобы не увидел никто. Особенно в первые дни, пока вдоль греческих земель бывших плыть будете. На Руси уже ладно, там никто не узнает. Немку в имении оставишь, а мне снаряды новые привезешь. Справишься?
– Дурное дело нехитрое, – пожал плечами сотник. – Ладья есть, али поперва найти надобно?
– Целых пятнадцать к отплытию собралось. Все же кое-какую добычу взяли, надо домой отвезти. Выбирай любую. Собирайся, сегодня же и отплывешь.
– Чего мне собираться, атаман? Все мое всегда на мне. Девку заберу, и в дорогу.

* * *

После того как Манджуша, связанная и запертая среди вещей, поневоле хорошенько выспалась, успокоилась после пережитой истерики, минувшая «ясность ума» покинула ее сознание. Припоминая то, с каким почтением обитатели здешнего безумного мира относились к главному ракшасу, девушка заподозрила, что просто ошиблась в делении здешних каст. Может статься, госпожа, которую она сочла за знатную правительницу, всего лишь первая среди неприкасаемых? А настоящих, высших браминов, тени которых не достоин касаться никто из низкорожденных, Манджуша просто-напросто еще ни разу не видела?
А впервые увидев – тут же нанесла им страшнейшее оскорбление…
Неудивительно, что собравшиеся на площади люди орали на нее с такой ненавистью, а потом оттаскали за волосы и бросили в узилище. Теперь остается только ждать и гадать, какую казнь придумают для нее хозяева здешнего мира, насколько долгой и мучительной она окажется.
И все-таки Манджуша была рада. Ведь ни одна казнь не может длиться бесконечно. Муками она искупит грехи прежних воплощений, очистит душу и переродится для новой судьбы, в которой уже не будет вдовства, не будет рабства, не будет безумия. Может статься, она даже окажется браминкой, правительницей, повелительницей жалких существ из низших каст, будет жить сытно и безбедно, родит своему мужу крепких, здоровых сыновей.
Когда к ней пришли кшатрии, девушка даже обрадовалась, что все наконец-то кончается. Манджуша послушно легла на ковер, на который ее толкнули, позволила себя спеленать и тихо, покорно ждала, пока ее несли к месту смерти.
Где-то через два часа невольницу наконец-то высвободили из ковра, в котором она едва не задохнулась. Кшатрий разрезал веревки на руках и ногах, отошел к постели, сел на нее и стал деловито прокалывать дырки в каких-то кожаных лоскутах – видимо, собираясь их сшить. Девушка поняла, что находится в сделанной из струганого теса комнатушке с затянутым промасленной тряпицей окном под потолком. Несколько шагов в длину, несколько шагов в ширину, пара сундуков, единственная постель, плеск воды снаружи, качающийся пол. Она была на корабле!
Манджуша села на ковре, поджав под себя ноги, в печали закрыла глаза.
Да, все правильно. Это ее карма. Опять корабль, опять рабыня, опять неведомый чужеземец везет ее через холодные воды в края невыносимых обычаев. Она прошла через эти муки один раз, но не смогла выдержать испытание, и мудрый Варуна, всеведущий и справедливый, вернул Манджушу туда, откуда все началось, дабы несчастная попыталась справиться с испытанием еще раз.
Бороться против кармы бесполезно. Она рабыня. У нее есть хозяин-мужчина. Рабыня должна доставлять хозяину радость.
Манджуша поднялась, скинула с себя ненавистные, неудобные одежды и стала танцевать, напевая себе и притоптывая, играя бедрами и стреляя в господина глазами.
Угрюм сглотнул и отложил выкройку поясной сумки. Он был взрослым мужчиной и познал много женщин. Женщин брыкливых и орущих в покоренных городах, женщин продажных и услужливых в портах, женщин пьяных и безразличных в кабаках. Но еще никто не танцевал перед ним полностью обнаженным, так ловко обращаясь со своим ухоженным, пахнущим ладаном телом, имея такие большие горящие глаза, такие спелые упругие груди, так ловко играя широкими бедрами.
А ватажник не был железным. Все его естество немедленно взбунтовалось, напоминая, что последние недели воин слишком много посвящал себя службе и слишком мало – естественным желаниям.
«Княжья невольница…» – напомнил себе Угрюм.
Невольница приблизилась, бедро ее проплыло совсем рядом, и мужчина не удержался, положил на него ладонь. Упругое молодое тело ловко изогнулось, и рука сама собой скользнула вперед и вверх, коснувшись запретного лона. Вторая ладонь, словно обретя разум, против воли ватажника вскинулась девушке на спину, потекла под своей тяжестью вниз – и Угрюм сломался.
«А-а, откуплюсь!»
Он поднялся, легко вскинул девушку в воздух, уложил на постель, содрал с себя рубаху, дернул завязку штанов.
Манджуша взмахнула руками, пытаясь за что-нибудь зацепиться, найти опору, поддернула колени, но тут же была распластана сильными руками. Ощутила короткую острую боль внизу живота, а вслед за тем – томную непривычную сладость. Ее могучий хозяин застонал, скрипнув зубами. Он безжалостно терзал тело девушки, но отчего-то доставлял этим только наслаждение, заставляя ее то проваливаться в небытие, затянутое разноцветным туманом, то снова приходить в себя, и опять проваливаться, пока наконец все ее тело не содрогнулось от особенно жестокого удара – и Манджуша утонула в блаженной истоме.
Угрюм немного отлежался и с тоской выдохнул:
– Вот проклятие! Княжья невольница, да еще и девственница! Как меня угораздило?
Девушка повернулась набок, осторожно пристроила голову мужчине на грудь, провела кончиками пальцев от живота вверх, но ватажник рывком освободился, сел. Повел плечами и, не зная, что теперь делать, опять подтянул выкройку сумки, взялся за шило.
Манджуша тоже села, но на постели, у самой стенки, сложив ноги под себя. Ее господин был недоволен – и это плохо. Неужели она сделала что-то не так? Хотя делать хоть что-то оказалось не в ее силах.
Однако как силен хозяин! Прямо слон! Играл ею, словно пушинкой… Настоящий мужчина. Крепок, как скала, и решителен, словно тигр. Рядом с таким даже браминка поневоле станет послушной служанкой…
Невольница придвинулась ближе к хозяину, примостилась за спиной, едва не касаясь его тела, ощущая всей кожей исходящее от мужчины тепло, вдыхая его едкий запах, прислушиваясь к его дыханию. Немного выждала, наклонилась чуть вперед, коснулась щекой волос, краешка уха, потом дотронулась губами до плеча, до шеи, до…
– А-а, какая теперь разница?! – Угрюм отшвырнул свое рукоделие, развернулся и снова опрокинул ее на постель, с жадностью впившись губами в рот, и почти сразу проник в ее тело, снова волна за волной выбрасывая в сладкое небытие.
Это длилось полных десять дней – Манджуша будила своего господина ласками, она танцевала для него днем, она соблазняла его за работой, она убаюкивала его вечером, и ее могучий повелитель вскоре перестал выказывать недовольство, принимая старания рабыни с готовностью и даже пытаясь ласкать девушку в ответ. Затем их водное путешествие закончилось – корабельщики высадили пассажиров перед днепровскими порогами, сказав, что дальше не пойдут. Ноябрь, зимние заморозки. Пока до свободной воды доберешься – ее, глядишь, уже и льдом прихватит.
Угрюм, ценя время, выгрузки добычи и подготовки обозов ждать не стал – купил четырех скакунов, меховые штаны, зипуны для себя и спутницы, две кошмы, большой овечий полог, и они помчались широким походным шагом сперва вдоль берега, а потом, за Вышгородом, уже по самому Днепру, по его окрепшему льду.
Ехали от рассвета до заката, останавливаясь там, где застигала темнота – хоть в поле, хоть на болотине, хоть в лесу. Манджушу это ничуть не беспокоило. Когда рядом такой мужчина – это не им зверей диких бояться надобно, а зверью их. Ночью же, на кошме, завернувшись в овчину, им двоим всегда было тепло и сладко.
Через полтора месяца путники миновали Смоленск, возле Вязьмы перешли по зимнику с Днепра на Волгу и поскакали дальше. Незадолго до Рождества повернули на Шексну, сам великий праздник встретив в Белозерске. Ради великого христианского торжества Угрюм все же позволил себе короткий отдых. Они с княжеской невольницей остановились на постоялом дворе, сходили в церковь к службе, повеселились на берегу, где горожане затеяли штурм снежной крепости, поставили гигантские шаги и залили на склоне огромную горку, выходящую прямо на озерный лед.
Играть в снежки ватажник не полез – и без того наштурмовался крепостей вдосталь. А вот на качелях с невольницей княжеской покачался, за сапогами на столб слазил и пирогами горячими спутницу угостил, научив запивать их пряным сбитнем.
В натопленную светелку они вернулись раскрасневшиеся и веселые, торопливо разделись, завершив гуляние сладкими ласками. А когда Угрюм стал одеваться, чтобы заказать на ужин какой-нибудь стерляди, то обратил внимание, как его спутница с легкой улыбкой поглаживает живот. Замечал это ватажник за невольницей уже не раз, однако только сейчас его впервые осенило, что именно может вызывать у княжеской невольницы такие теплые чувства к собственному телу.
– Ну да, а как же… – пробормотал он. – Два месяца в пути, и каждый день без перерыва этим самым занимаемся что утром, что вечером. Чего еще тут ждать?
Манджуша поймала его взгляд, улыбнулась еще шире.
– Вот проклятие! – выдохнул Угрюм. – И что теперь мне с тобой делать?
Невольница подошла и поцеловала его в щеку.
– Проклятие! – снова выругался ватажник. – Привык я к тебе, дура безголосая, красивая и нежная. Теперь как и забыть, не ведаю. Мыслю я, другой такой бабы, которую я смогу терпеть рядом с собой кажинный день с утра до вечера, мне в этой жизни уже не найти. С утра до вечера, с нынешней осени и до конца жизни. Ужас! Чего таращишься? Одевайся!
Так в вечер после Рождества Господнего, в Ильинской церкви города Белозерска полунемая большеглазая иноземка была крещена в православие под именем Марфы и в тот же час выдана замуж за раба божьего Тимофея, больше известного под прозвищем Угрюм.
Еще через два дня, пройдя замерзшим Ухтомским волоком, Угрюм наконец-то добрался до княжеского городка на озере Воже, во дворе ссадил с седла знакомую всем Немку заморскую и сразу предупредил дворню:
– Это жена моя, Марфа. По княжьему повелению покамест здесь поживет. Коли кто обидит – вернусь, бошку сверну, на ремешок повешу и у седла возить стану, дабы собак бездомных дразнить. Все поняли? Светелку ей хорошую отведите, и чтобы без нужды крайней никто бабу мою не беспокоил!
Хлопоты с приготовленными кузнецом Кривобоком снарядами заняли неделю: пересчитать, упаковать, разложить по сундукам, передать обещанное князем золото, собрать обоз в дальнюю дорогу. Перед самым Крещением Угрюм расцеловал жену, показал ей свое кольцо, ткнул на то, что у нее на пальце, как мог пояснил жестами и словами, что теперь они повязаны навеки и что он обязательно вернется, поцеловал и обнял еще раз и не без горечи отправился в обратный путь.
Обоз, знамо дело, ползет завсегда неторопливо, скакать на рысях не умеет. А потому своего атамана ватажник увидел только через два с половиной месяца, в марте, доставив, однако, драгоценный груз в целости и сохранности.
– Молодец! – порывисто обнял его Вожников. – Я знал, что на тебя всегда можно положиться. Умрешь, но сделаешь! Ну, рассказывай: как съездил, как дела в Заволочье, что видел, какие слухи ныне по Руси бродят?
– Уболтал ты меня, княже, – тяжко вздохнул Угрюм. – Ладно, так и быть. Пойду я к тебе в бояре, согласен.
Он опустился на колено, склонил голову и вытянул шею, словно подставляя для удара:
– Награждай!

* * *

В эти самые дни Манджуша, скучая по невесть куда исчезнувшему хозяину, медленно носила по вожской усадьбе князей Заозерских округлившийся живот, старательно оберегая будущего ребенка от возможных сотрясений. Она жила здесь в покое и сытости, принимала общее уважение и потихоньку начала догадываться, что на этот раз кармическое испытание, поставленное на ее пути мудрым Варуной, смогла преодолеть успешно.
Она еще не знала, что ближайшим летом родит крепкого большеглазого мальчугана, который станет первым представителем знаменитого рода бояр Угрюмовых. Не знала и того, что уже стала законной полновластной хозяйкой обширного удела, повелительницей многих тысяч подданных. По меркам своей далекой родины, Манджуша, родившись в касте шудр, непостижимым образом смогла продолжить жизнь настоящей браминкой, ухитрившись не поменять при этом своего воплощения.
Пожалуй, свой кармический экзамен Манджуша сдала намного, намного лучше, чем на то надеялась.